Тайны Леса

День тянулся медленно, как смола. Скинволкер в шкуре Димы не отходил от Лены ни на шаг, и это начинало бесить всех — не только её.

С утра он принёс ей кружку горячего чая, когда она сидела у костра. Лена молча взяла, поставила рядом и не притронулась. Он подсел ближе, чем обычно сидел Дима, — почти плечом к плечу. Ярик, сидевший напротив, переглянулся с Алексом, который только что выполз из палатки и тёр заспанные глаза.

— Дима, ты чего такой любезный? — спросил Такемичи, который готовил на горелке яичницу. — Головой ударился?

— Захотел побыть человеком, — ответил скинволкер голосом Димы, и в его интонации промелькнуло что-то чужое, но никто не обратил внимания.

Лена встала и отошла к реке умыться. Он — за ней. Она присела на корточки, сполоснула лицо, не смывая грим — этот грим был водостойким, она проверяла. Из-под чёлки блеснул край шрама, но она быстро поправила волосы.

— Отойди, — сказала она тихо, не оборачиваясь.

— Не хочу, — ответил он.

Лена резко встала и пошла обратно. Он остался стоять у воды, глядя ей вслед. Внутри под шкурой кипела злоба. Она не поддавалась. Ни на чай, ни на улыбку, ни на попытку заговорить о погоде.

К обеду он попробовал снова. Подсел к ней на бревно, когда она ела гречку с тушёнкой.

— Лена, а ты красивая, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Она подавилась. Откашлялась и посмотрела на него так, будто он только что признался в любви к помойному ведру.

— Ты вчера угаром надышался? — спросила она и демонстративно пересела к Юки.

Девчонка лет тринадцати с тёмными волосами и милыми глазками посмотрела на "Диму" с подозрением.

— Лен, он странный какой-то, — шепнула Юки. — Раньше он на тебя даже не смотрел, а теперь липнет.

— Знаю, — ответила Лена. — Перебесится.

Но он не перебесился.

К вечеру большинство разбрелось по своим делам: Консул с Голосом и Вороном ушли за дровами, Майки и Арина купались в реке (Курама и Призрак сидели на берегу и делали вид, что не смотрят), Алекс с Яриком отправились собирать хворост. Такемичи чинил палатку. Кеи и Вика обсуждали травы.

Лена осталась одна. Точнее, почти одна. Она пошла к озеру — не к тому месту, где купались девчонки, а в другую сторону, за поворот, где росли ивы и вода была тёмной и спокойной. Ей хотелось побыть в тишине. Мысли о вчерашнем дне, о странном поведении Димы, о том, как он на неё смотрит — всё это давило.

Она присела на корягу у самой воды, сняла кроссовки и опустила ноги в холодную осеннюю воду. Пахло тиной и прелыми листьями. Над головой раскинулись ветви ивы, длинные и тонкие, как чьи-то пальцы.

— Я искал тебя.

Она вздрогнула. Дима стоял за её спиной, бесшумно подойдя по мягкой лесной подстилке.

— Как ты нашёл? — спросила она, не оборачиваясь.

— По запаху, — ответил он и тут же поправился: — Следы увидел.

Лена напряглась. «По запаху» — это странная фраза для человека. Но она отогнала подозрение. В конце концов, мало ли как он выражается.

— Посиди молча, — попросила она. — Я хочу побыть одна.

Он не послушал. Сел рядом — слишком близко. Лена подвинулась. Он подвинулся следом. Она сжала губы, чувствуя, как закипает внутри раздражение.

— Дима, отстань, — сказала она холодно. — Что тебе надо?

Он не ответил. Вместо этого повернулся к ней, взял её лицо в ладони — грубо, резко, так, что она дёрнулась. Глаза его горели странным огнём, нечеловеческим.

— Отпусти, — прошептала она, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки.

— Нет, — сказал он. И потянулся к её губам.

Время замерло. Лена увидела приближающееся лицо Димы — с его голубыми глазами, тонкими губами, с этой ненавистной улыбкой. Вспомнила тот вечер два года назад. Те же глаза, смеющиеся, когда осколок стекла режет её щеку. Тот же рот, который шептал: «Что, не нравится? А ты улыбалась тогда».

И в ней что-то перевернулось.

— НЕТ!

Она ударила его. Со всей силы, на которую была способна, — пощёчина, резкая, звонкая, от которой голова скинволкера дёрнулась в сторону. Ладонь загорелась. Но она не остановилась. Ударила ещё раз. И ещё.

— Ты что, сума сошёл?! — закричала она, отползая назад, пятками по влажной земле.

Скинволкер замер. Его щека горела — не от боли, он почти не чувствовал боли, а от недоумения. Никто никогда не смел поднимать на него руку. Даже в человеческом облике он внушал страх. А эта маленькая полненькая девчонка — она ударила его.

— В смысле сошёл? — спросил он, наклонив голову. Его голос звучал почти искренне. — Я же тебя люблю!

Лена смотрела на него широко раскрытыми глазами. Из них текли слёзы — от злости, от страха, от всего, что накопилось за два года.

— Если ты любил, ты бы меня не изуродовал тогда! — выкрикнула она, и голос её сорвался на хрип.

Скинволкер нахмурился. Он ничего не понимал. В воспоминаниях Димы не было никакой любви к этой девушке. Была только ненависть, глубокая, иррациональная, почти религиозная. Но скинволкер не видел тех воспоминаний. Он надел шкуру, но душу не получил. Он не знал, что скрывается за её словами.

— Милая, ты о чём? — спросил он, пытаясь изобразить непонимание. — Я ничего тебе не делал.

Лена замерла. Её зелёные глаза расширились, и в них плеснулось что-то страшное — дикое, отчаянное.

— О чём? — переспросила она, и голос её стал ледяным. — О чём?! Ты ещё спрашиваешь?! Забыл тот день, чёртов, два года назад?!

— Что я сделал? — спросил скинволкер, и это был не притворный вопрос. Он действительно не знал.

Лена не выдержала.

Она встала на ноги, шатаясь, подошла к озеру, наклонилась и начала яростно тереть лицо руками, смывая макияж. Вода стала мутной от тонального крема, корректора, пудры. Она терла, терла, пока кожа не заныла от трения.

— Посмотри, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Посмотри, что ты сделал.

Скинволкер встал. На его лице — лице Димы — застыло выражение тупого недоумения. А потом оно сменилось шоком.

Перед ним стояла девушка, которую он видел на фотографии — милая, с мягкими чертами. Но теперь её лицо было изуродовано. На обеих щеках тянулись багровые, неровные швы — следы от глубоких порезов, зашитых кое-как, без пластической хирургии. На левой скуле был ожог — круглый, с неровными краями, от зажжённой сигареты. Таких ожогов было три. На подбородке — ещё один шрам, похожий на паучьи лапки. У виска — рваный рубец, где кожа срасталась неправильно.

Она была красивой. И уродливой одновременно. И это сочетание разрывало сердце.

— Мне приходится из-за тебя, Дима-придурок, и твоих дружков — другого Димы и Жени — делать этот грим каждый день, — голос Лены дрожал, слёзы катились по шрамам, смешиваясь с остатками тональника. — Меня уже тошнит от этого запаха. От тональника, от корректора, от того, что я не могу выйти на улицу без этого макияжа. Потому что если я не нанесу — люди будут шарахаться. Дети будут плакать. Думаешь, я не пробовала? Пробовала. Один раз. Больше не хочу.

Скинволкер молчал. Его красные глаза, скрытые под чужими зрачками, смотрели на неё. Внутри него впервые за долгие века шевельнулось что-то, похожее на человеческое. Стыд? Жалость? Он не знал. Он только смотрел на эти шрамы и понимал, что владелец этой шкуры, настоящий Дима, был не просто жестоким. Он был чудовищем. Настоящим чудовищем — без магии, без оборотничества. Просто человеком, который мог сделать такое с другим человеком.

— Я тебя ненавижу, — сказала Лена, и слёзы градом катились по её щекам, застревая в неровных рубцах. — Ненавижу, придурок! Из-за тебя у меня нет нормальной жизни! Я после того дня перестала всем верить. Всем! Потому что... — её голос упал до шёпота. — Потому что боялась, что это повторится опять.

Она всхлипнула, закрывая лицо руками. Плечи её тряслись.

Скинволкер сделал шаг вперёд. Протянул руку, чтобы обнять.

— Не трогай меня! — закричала Лена, отшатнувшись, как от огня. — Не трогай! Никогда!

Она попятилась, потом развернулась и побежала. Не к озеру, а обратно в лагерь. Тяжёлая, полная, задыхающаяся от слёз и бега, но быстрая, как заяц.

Скинволкер остался стоять у воды.

И тогда пришли воспоминания.

Не его — того, чью шкуру он носил. Фрагменты, обрывки, как рваная плёнка.

Тёмная улица в деревне. Лена идёт с пакетом молока. Дима и двое его друзей — другой Дима, высокий и худой, и Женя, широкоплечий, с шапкой тёмных волос. Они выходят из-за угла.

«Стой, красавица».

«Отстаньте».

«А мы не отстанем. Ты же ведьма, да? Бабка твоя — ведьма. Значит, ты колдовать умеешь? Ну-ка, покажи фокус».

Смех. Грубые руки хватают за куртку. Бросок на землю. Осколок бутылки, который держит Дима. Он смеётся, когда проводит стеклом по щеке, и кровь течёт на белую блузку.

«Не ори, ведьма. А то хуже будет».

Сигарета. Женя зажигает её, затягивается и прижигает Лене скулу. Она кричит — в первый и последний раз. Дима другого Дима бьёт ногой в бок, и раздаётся хруст рёбер.

«Хорошо идёт».

«Давай ещё».

Смех. Трое парней, избивающих девушку на пустынной улице. Никто не выходит из домов. Никто не звонит в полицию. Потому что это Лена, а она странная. Потому что её бабка — ведьма. Потому что это не их дело.

Потом картинка меняется. Чат в телефоне Димы. Сообщение от Алекса: «Ребята, Лена в больнице, состояние тяжёлое. У неё сломаны три ребра, глубокие порезы на лице и ожоги. Врачи говорят, шрамы останутся навсегда. Если кто знает, кто это сделал — скажите. Я найду ублюдков».

Дима сидит на кровати, читает это сообщение. И смеётся. Громко, от души. Кружок с сообщением пересылает Другому Диме и Жене. Те отвечают смайликами.

«Хорошо постарались».

«В следующий раз добьём».

Смех. Снова смех.

Воспоминания оборвались. Скинволкер стоял на коленях у озера, сжимая голову руками. Внутри него боролись два чувства: древний голод, требующий крови и страданий, и что-то новое, чужеродное.

Он не знал, что Лена ненавидит Диму. Он думал, она любит. Ошибка была катастрофической.

— Что же ты сделал, человек? — прошептал он голосом Димы, глядя на своё отражение в тёмной воде. — Ты был хуже меня. Ты — чудовище без шкуры.

Он поднялся. Вытер лицо. Поправил куртку.

Охота продолжается. Но теперь его цель не Лена. Его цель — те, кто сделал с ней это. Другой Дима. Женя. И все, кто смеялся, глядя на её боль.

Он не станет хорошим. Он не может. Он — скинволкер. Но даже у зла есть свои представления о справедливости.