Тайны Леса

Лагерь утих. Костер прогорел до углей, и редкие красные искры еще тлели в пепле, отбрасывая слабый свет на стоящие кругом палатки. Лес дышал тяжело и влажно, как огромный зверь, притаившийся в ожидании добычи. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук растворился в монотонном стрекоте сверчков.

Дима не спал.

Он лежал в своей палатке, уставившись в непроглядный потолок из ткани. Рядом сопел Такемичи, иногда вздрагивая во сне и что-то бормоча. Дима ненавидел такие ночи — когда мысли лезут в голову, как черви в гнилое яблоко. И почти всегда эти мысли были о ней. О Лене.

Эта толстая деревенская ведьма. Она посмела отказать ему тогда, полгода назад. Он подошел к ней на улице, сказал, что она симпатичная, предложил погулять. А она просто посмотрела на него своими зелеными глазищами, усмехнулась и сказала: «Неинтересно». И пошла дальше. Как будто он — пустое место. Дима сжал кулаки в спальнике. Никто не смеет так с ним обращаться. Он запомнил. Он всегда запоминает цвет их глаз в момент унижения.

В кармане его куртки, которая лежала у входа в палатку, была фотография. Он вырезал её из группового фото, где Лена стояла рядом с Алексом. Улыбалась. Светилась своим идиотским счастьем. Дима носил эту фотографию повсюду, чтобы не забывать, кого он ненавидит больше всего. Иногда он доставал её и смотрел, представляя, как стирает эту улыбку с её лица. Навсегда.

Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Спать. Завтра будет новый день, и он снова сделает вид, что Лена для него — пустое место. Даже лучше, чем она сделала с ним.

— Помогите... пожалуйста... кто-нибудь...

Голос был тихим, едва различимым, но Дима услышал его отчетливо, словно кто-то шептал ему прямо в ухо. Он резко сел, ударившись головой о низкую крышу палатки. Рядом Такемичи что-то пробормотал и снова затих.

— Помогите... больно... пожалуйста...

Теперь голос был громче. Женский, молодой, дрожащий от боли и страха. Дима прислушался. Голос доносился откуда-то из леса, с той стороны, где кончалась поляна. Сердце на секунду екнуло, но тут же забилось ровно. Он не боялся. Дима вообще мало чего боялся. Жестокость сделала его толстокожим.

— Еще кто-то из этих идиотов пошел в лес и заблудился, — пробормотал он, нашаривая в темноте фонарик. — Майки, наверное. Или Юки.

Он надел штаны, натянул кроссовки и вылез из палатки. Ночь встретила его запахом сырой земли и холодным ветром, который пробежал по коже, заставив поежиться. Дима включил фонарик и посветил в сторону леса. Никого. Только деревья, похожие на огромные черные когти, вцепившиеся в небо.

— Эй! — крикнул он. — Ты где?

— Здесь... я здесь... Помоги...

Голос звучал теперь ближе. И в нем было что-то странное, какая-то неправильная интонация, но Дима не обратил внимания. Он был уверен в своей силе. Его спортивное тело, накачанное годами тренировок, внушало ему чувство превосходства над любым, кто посмеет встать на пути. Он шагнул за линию деревьев.

Фонарик выхватывал из темноты стволы сосен, кусты папоротника, мокрые от росы камни. Голос вел его дальше, иногда повторяя: «Сюда... быстрее...», иногда переходя на жалобный плач. Дима шел быстро, не оглядываясь, хрустя сухими ветками под ногами.

— Где ты? — снова спросил он, остановившись на небольшой поляне, окруженной со всех сторон высокими елями.

Тишина.

Фонарик дрогнул в его руке. Он посветил по сторонам — никого. И тут он понял, что голос замолчал. Совсем. Даже сверчки перестали стрекотать. Лес замер в предсмертной тишине.

— Это не смешно, — сказал Дима, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Выходи, идиотка.

Из-за ближайшей ели вышел человек.

Но это был не человек.

Это было нечто, стоящее на двух ногах, но с неестественно вывернутыми коленями, словно суставы торчали в обратную сторону. Тело покрывала серая, гниющая шкура, кое-где проглядывающая до костей. Голова была волчьей, но чересчур крупной, с удлиненной пастью, из которой торчали желтые, слоившиеся клыки. А глаза... глаза были человеческими. Ярко-красными, светящимися в темноте, как два уголька. Они смотрели на Диму с голодным, древним, нечеловеческим интересом.

Дима попятился. Рука с фонариком дрогнула.

Тварь оскалилась. Из её пасти вырвался звук — низкий, вибрирующий, похожий на смех.

— Спасибо, что пришел, — сказала тварь голосом той самой девушки, что звала на помощь. Идеальная имитация. Изумляющая. Ужасающая.

Из-за деревьев вышли еще четверо. Такие же. С разными звериными чертами — кто-то напоминал медведя, кто-то койота, у одного голова была похожа на человеческую, но кожа на лице висела лоскутами, открывая красную плоть и белые кости черепа. Они окружили Диму, и он понял, что бежать некуда.

— Что вам нужно? — спросил он, сжимая умирающий фонарик. Голос его почти не дрожал. Почти.

— Твоя шкура, — ответил тот, с волчьей головой. — Красивая, молодая. Нам нравятся такие.

Дима бросился влево, туда, где разрыв в кольце казался шире. Он бежал быстрее, чем когда-либо в жизни, перепрыгивая корни и камни, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу. Но пробежал он не больше двадцати метров. Один из скинволкеров — тот, что с медвежьими чертами — оказался перед ним, как из ниоткуда. Огромная лапа с когтями, похожими на ножи, ударила Диму в грудь. Он отлетел на несколько метров, врезался спиной в сосну и рухнул на землю. Фонарик выпал и разбился. Остался только тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь кроны.

Дима попытался встать, но твари уже были рядом. Тот, с волчьей головой, наклонился к нему и прошептал на ухо:

— Сначала снимем кожу. Ты останешься жив. Некоторое время.

Они действовали молниеносно и с ужасающей аккуратностью. Первый коготь вошел под ключицу, и Дима закричал — отчаянно, дико, как раненный зверь. Но крик заглушила чужая лапа, зажавшая рот.

— Тихо, — прошептал скинволкер. — Тихо, мальчик. Иначе будет еще больнее.

Больнее, чем это, было невозможно. Коготь медленно, сантиметр за сантиметром, проходил между кожей и мышцами. Дима чувствовал, как отделяется его собственная плоть, как холодный ночной воздух касается обнаженных тканей. Он хотел закричать снова, но не мог — лапа держала крепко. Слезы и кровь смешались на его лице.

Второй скинволкер начал от груди, отделяя кожу от торса длинными, ловкими движениями. Это было похоже на то, как снимают шкуру с кролика — только медленнее. Намного медленнее. Дима извивался, бился в судорогах, но четыре твари держали его за руки и ноги, прижав к земле. Красный туман застилал глаза. Каждый нерв горел, каждая клетка тела кричала от невыносимой, запредельной боли.

— Хорошо идет, — заметил третий, чья морда больше всего напоминала койота. — Ты смотри, какой ровный слой. Будто сам для нас растил.

Они смеялись. Их смех был низким, булькающим, как вода, льющаяся в глиняный кувшин.

Кожу сняли с рук. С ног. Со спины. Дима потерял счет времени. Он то проваливался в черное забытье, то возвращался в реальность, где его тело было мокрой, дрожащей раной от шеи до пят. Когда добрались до лица, он уже не кричал — только хрипел и всхлипывал, как ребенок. Но тварям было все равно. Они взяли его лицо, натянули, отрезали, свернули в аккуратный рулон.

И тогда Дима умер.

Не мгновенно. Еще несколько секунд его сердце билось, разгоняя кровь по обнаженным мышцам. Еще одна вспышка боли — последняя. А потом — пустота. Тишина. Ничего.

Скинволкер с волчьей головой поднял окровавленную шкуру и поднес к луне, любуясь.

— Качество отличное, — сказал он. — Парень следил за собой.

— Что там у него в карманах? — спросил второй, обыскивая куртку Димы, которую сняли до того, как начали сдирать кожу.

Он вытащил смятый, испачканный краями фотографию. На ней была девушка — полненькая блондинка с короткой стрижкой, зелеными глазами и милой, чуть усталой улыбкой. На нижней губе виднелась ранка. Она стояла в черной футболке на фоне старого деревенского дома.

Волчий скинволкер взял фото в лапу и долго смотрел на него. Его красные глаза сузились.

— Красивая, — прошептал он. — Для человека. Должно быть, она была важна для этого мальчика. Он носил её с собой. Близко к сердцу.

— Может, она его девушка? — предположил медвежий.

— Или та, кого он любил. Это объясняет, почему он так страдал. Страдания делают вкуснее, — волчий оскалился. — Если я надену его шкуру и приду к ней, она поверит. Она увидит лицо того, кого любит. И тогда я узнаю про их мир. Узнаю, как они живут, где спят, где слабы. И тогда мы начнем охоту.

Он перевернул шкуру, нашел отверстие для головы и начал влезать в неё. Это было отвратительное зрелище — чужеродная плоть прилипала к его изуродованному телу, волосок за волоском, складка за складкой. Через несколько минут перед другими скинволкерами стоял тот, кого они только что убили. Такое же лицо, такое же тело. Те же черные волосы, голубые глаза (красное свечение спрятано глубоко внутри, под линзами человеческих зрачков). Та же улыбка, только жестче.

— Ничего, — сказал он, поправляя куртку. — Пойдем. Сейчас рассвет. Они проснутся и увидят, что Дима вернулся с прогулки. И никому ничего не скажут.

Он поднял фотографию и еще раз посмотрел на Лену.

— Скоро, милая, — прошептал скинволкер голосом Димы. — Я приду к тебе. Ты пустишь меня в свой дом. И в свою жизнь.

Собратья завыли, но тихо — так, чтобы звук не долетал до лагеря. А потом растворились в лесу, оставив на поляне только кровавое месиво, которое еще несколько часов назад было человеком по имени Дима.

Вернулся он на рассвете, когда первые лучи солнца позолотили верхушки сосен. Ярик, вышедший из палатки попить воды, удивленно поднял бровь:

— Ты где шлялся всю ночь?

— Не спалось, — ответил скинволкер голосом Димы, проходя мимо. — Походил по лесу. Подумал.

Он подошел к палатке, где спала Лена. Прислонился ухом к тонкой ткани, прислушиваясь к её нежному, тихому дыханию. Пахло оттуда ромашками и чем-то еще — чистым, молодым, невинным. Этот запах сводил с ума.

— Доброе утро, — тихо сказал он, зная, что она не слышит. — Я скоро приду. По-настоящему.

И он отошел к костру, садясь на бревно и глядя на догорающие угли. Его новые голубые глаза ничего не выражали. Внутри горел древний, холодный огонь — и он хотел одного: когда Лена увидит "Диму", она обрадуется. Впустит его. Обнимет. А он уже решил, что сделает с ней потом.

Что он не знал — и не мог знать — так это того, что Лена ненавидела Диму. Ненавидела всем сердцем, всей своей деревенской душой, до дрожи в руках и кома в горле. Тот взгляд, который она бросила на него при встрече, был не скрытой любовью, а отвращением. Та ночь, когда он предложил ей погулять, закончилась не её сожалением — её презрением.

И когда "Дима" приблизится к ней, она не бросится в объятия. Она отшатнется.

Но скинволкер этого еще не знал.

Он сидел у костра и ждал, когда все проснутся, чтобы разыграть свою первую партию.