Разрушь меня

Арно послушно сел за стол, вдыхая невероятный аромат свежеприготовленного ужина. Эмма ловко расставила перед ним тарелки, вложила в его ладонь нож и вилку, пододвинула соусник и, ласково приобняв его за плечи, чмокнула в щеку.

— Приятного аппетита, любимый, — тепло улыбнулась она и уже развернулась, собираясь вернуться в гостиную к близнецам.

Но Арно среагировал мгновенно. Он перехватил её за запястье, мягко, но настойчиво удерживая на месте. Его брови недоуменно взлетели вверх, а взгляд стал внимательным и испытующим.

— А ты? — спросил он, кивая на пустую половину стола, где не было второй порции. — Почему ты не садишься?

Эмма попыталась мягко высвободить руку, сохраняя на лице безмятежную улыбку.
— Я пока не голодна, честно. Забегалась с мелкими, аппетита совсем нет. Ты ешь, пока горячее, а я позже перекушу. Пойду пригляжу за ними, а то они там уже подозрительно затихли.

Арно, однако, её ответ не устроил. За год отцовства он научился читать Эмму как открытую книгу. Он прекрасно знал, что за её «не голодна» часто скрывалась обычная материнская привычка забывать о себе, отдавая все силы детям и дому.

Он аккуратно потянул её на себя, вынуждая сесть к нему на колени. Отодвинув тарелку чуть в сторону, он обнял её за талию одной рукой, а второй взял вилку, подцепляя кусочек сочного мяса в сливочном соусе.

— Ну уж нет, Эмм, так не пойдет, — с мягким укором, но непреклонно сказал Арно, поднося вилку к её губам. — Я не буду есть один в этом доме. Ты полвечера провела у плиты, пока я валялся на ковре. Так что открывай рот. Либо мы едим вместе из одной тарелки, либо ужин остынет, потому что я объявлю голодовку.

Эмма посмотрела на аппетитный кусочек, потом в его упрямые, полные заботы глаза, и не смогла сдержать капитулирующей улыбки. Обижаться на такую настойчивость было просто невозможно. Она послушно приоткрыла рот, принимая угощение, и зажмурилась от удовольствия — получилось действительно очень вкусно.

— Ну как? — победно усмехнулся Арно, уже отрезая следующий кусочек. — Теперь делим ужин по-братски: один кусочек мне, один — моей прекрасной жене. И никаких «позже».

Романтическая идиллия на кухне продлилась недолго. Стоило Эмме проглотить очередной кусочек картофеля, как из гостиной донесся громкий, заливистый и очень обиженный плач в два голоса.

Эмма моментально сорвалась с колен Арно и, едва не задев стол, бросилась в комнату. Сердце испуганно забилось — за этот год она научилась различать оттенки детского плача, и этот ор явно означал, что случилось что-то «из ряда вон». Арно, отставив вилку, поспешил следом за ней.

Забежав в гостиную, Эмма замерла на пороге, а её испуг тут же сменился облегченным вздохом, смешанным с улыбкой.

Никто не упал и не ударился. Посреди ковра, сидя друг напротив друга, заливались слезами Маттео и Эмилия. Причиной вселенской трагедии стала пластмассовая музыкальная машинка. Маттео мертвой хваткой вцепился в колеса, а Эмилия с багровым от злости личиком тянула на себя руль. Никто не хотел уступать.

— Ма-ма! Да-ай! — сквозь слезы закричала Эмилия, увидев вошедшую мать, и дернула игрушку сильнее.
Маттео в ответ грозно насупился, издал сердитое «Бу!» и потянул машинку на себя, отчего оба потеряли равновесие и одновременно шмякнулись на попки, закричав еще громче.

— Ну подрались, корсары, — усмехнулся зашедший в комнату Арно, качая головой. — И это при том, что в ящике лежит точно такая же, только синяя.

Эмма опустилась на колени прямо между ними, мягко обнимая обоих за плечи и разводя в стороны их маленькие, упрямые ручонки.

— Так, тихо-тихо, мои хорошие, — ласково заговорила она, целуя сначала заплаканный носик дочери, а затем вытирая слезки на щеке сына. — Маттео, отпусти колесико, солнышко. Эмилия, ну-ка посмотри на маму. Из-за чего бой? Вы же команда!

Она потянулась к коробке с игрушками, достала вторую, абсолютно идентичную машинку и завела её. Игрушка замигала огоньками и заиграла веселую мелодию.

Близнецы моментально затихли. Насупленный Маттео перевел взгляд с мамы на новую игрушку, а Эмилия смешно шмыгнула носом, отпуская старую машинку. Через секунду слезы были забыты: Маттео уже полз к поющей новинке, а Эмилия победно прижала к себе отвоеванный трофей.

Арно подошел к Эмме со спины, положил руки ей на плечи и тихо прошептал на ухо:
— Дипломатия высшего уровня. Пошли доедать наш ужин, пока они заняты разделом имущества.

*

Мир вокруг Эммы словно в одно мгновение лишился всех звуков и красок. Стены больничного кабинета, до этого казавшиеся обычными, начали давить, сужаясь до размеров крошечной клетки. Слова врача — «рак молочных желез» — прозвучали как приговор, который мозг просто отказывался принимать.

В голове эхом пронеслись образы: улыбающийся Арно, годовалые Маттео и Эмилия, только-только начинающие уверенно ходить, их звонкий смех, кубики на ковре... Как это могло случиться с ней? Почему сейчас, когда жизнь наконец-то стала идеальной?

Эмма сидела на стуле, замерев и глядя в одну точку. Внутри неё образовалась звенящая, ледяная пустота. Ступор был настолько глубоким, что она даже не заплакала. Она просто не могла дышать.

Доктор что-то говорил о стадиях, протоколах лечения, прогнозах и необходимости срочной госпитализации, но Эмма видела лишь, как шевелятся его губы. Наконец, собрав остатки сил, она подняла руку, прерывая врача, и бледными губами произнесла лишь одну фразу, которая сейчас казалась ей единственным спасением от неминуемой катастрофы:

— Пожалуйста... Не говорите моему мужу ничего. Ни единого слова.

— Эмма, послушайте, — доктор сочувственно вздохнул, наклоняясь ближе. — Вашему мужу, как врачу и как вашему близкому человеку, необходимо знать. Вам понадобится огромная поддержка, лечение будет сложным...

— Нет! — в её голосе впервые за этот час прорезалась глухая, отчаянная твердость. — Он сейчас в важной командировке. У него сложнейшие операции, контракты, от этого зависит будущее клиники. Если он узнает, он бросит всё и прилетит. Он сойдет с ума от тревоги. Пожалуйста, дайте мне время. Я... я должна сама всё обдумать. Пообещайте мне, что это останется между нами.

Врач, видя её пограничное состояние, медленно кивнул:
— Хорошо, Эмма. Медицинская тайна на вашей стороне. Но вы должны пообещать мне, что не будете затягивать с началом терапии. Каждый день на счету.

Эмма на автомате кивнула, хотя сама едва понимала, что обещает. Она поднялась со стула, её ноги были как ватные. Кое-как спрятав листок с результатами обследования на самое дно сумки, она вышла из больницы.

На улице ярко светило солнце, люди куда-то спешили, а Эмма шла к машине, чувствуя себя абсолютно чужой в этом мире. Дома её ждали дети, с которыми сейчас сидела няня. Ей нужно было вернуться, обнять их, улыбаться и делать вид, что всё хорошо. Но как скрывать эту страшную правду от Арно, который чувствовал малейшие изменения в её настроении даже на расстоянии, она не представляла.

Эмма зашла в дом, стараясь дышать как можно глубже, чтобы сбросить это оцепенение. Стоило близнецам увидеть её, как они с радостным лепетом поползли навстречу. Эмма упала перед ними на колени, крепко прижала к себе их теплые, пахнущие детством тельца, и внутри неё всё перевернулось. Впервые за день у неё перехватило дыхание, но она сдержала слезы. Она отпустила няню и весь вечер провела на ковре, катая машинки, строя башни из кубиков и вглядываясь в лица Маттео и Эмилии.

В её голове крутилась одна-единственная, отчаянная мысль. Лечение будет тяжелым. Она видела, как люди угасают от этой болезни, как они становятся слабыми. Она не хотела, чтобы Арно видел её такой. Не хотела, чтобы он хоронил свою жизнь, превращаясь из успешного хирурга в сиделку. Она хотела оградить его и детей от этой боли, даже если для этого придется разрушить собственное счастье. План созрел сам собой — жестокий, безумный, но, как ей казалось, единственный верный. Она должна заставить его возненавидеть её или забыть, чтобы её возможный уход не сломал его.

Через два дня вернулся Арно. Он вошел в дом уставший, но с сияющими глазами, с порога зовя её и детей.

— Арно, привет, — тихо сказала Эмма, выходя в коридор. На её лице не было привычной улыбки, взгляд оставался холодным и отстраненным. — Нам нужно срочно поговорить. Пойдем на кухню, пока дети заняты.

Арно удивленно нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает смутное беспокойство.
Он послушно пошел за ней. Эмма закрыла за собой дверь кухни, повернулась к нему и, сжав кулаки до белизны в пальцах, прошептала:
— Нам надо развестись.

Мир для Арно в эту секунду остановился. Он замер, как вкопанный, вилка с ножом, которую он по привычке хотел взять со стола, так и осталась лежать. Он смотрел на неё, отказываясь верить собственным ушам.

— Что?.. — его голос прозвучал глухо, он словно потерял способность соображать. — Эмм, это какая-то шутка? Что случилось? Из-за чего?

Эмма заставила себя посмотреть прямо в его полные боли и непонимания глаза. Сердце разрывалось на части, но она удерживала эту ледяную маску.

— Я не шучу, Арно. Я хочу развода, — ровно, без единой эмоции в голосе произнесла она.

— Но почему?! — он сделал шаг к ней, пытаясь перехватить её за плечи, но она резко отстранилась. — Мы ведь были счастливы! Ещё неделю назад всё было идеально! У нас дети, Эмма! Что изменилось?

Эмма сделала глубокий вдох, нанося самый страшный, сокрушительный удар, который только могла придумать:

— Я тебя разлюбила, Арно. Всё прошло. Я поняла это, пока тебя не было. Я больше ничего к тебе не чувствую и не хочу продолжать этот брак.

Арно стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Слова Эммы ударили его под дых, лишая возможности дышать. В голове вихрем проносились воспоминания: их первая встреча, безумные ночи, её тяжелые роды, то, как они вместе кормили близнецов в этой самой спальне всего год назад... Столько лет абсолютного, выстраданного счастья. Столько преодоленных преград. И теперь всё это разрушено одной короткой фразой: «Я тебя разлюбила».

Он смотрел на её холодное, чужое лицо и не узнавал свою Эмму. Ему хотелось кричать, тряхнуть её за плечи, потребовать объяснений, но его природная сдержанность и бесконечная, граничащая с самопожертвованием любовь к ней взяли верх. Если она несчастна с ним, если её чувства действительно выгорели дотла, он не станет держать её силой. Он слишком сильно её любил, чтобы превращать её жизнь в клетку.

— Хорошо, — едва слышно, одним только воздухом прошептал Арно. Его голос надломился. — Если... если это то, чего ты действительно хочешь. Если тебе так будет лучше. Я не стану тебя удерживать. А я... я справлюсь как-нибудь.

Он опустил голову, пряча глаза, в которых закипали жгучие, нетипичные для него слезы. В этот момент Эмма, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания и сжимая ногти в ладони так, что пошла кровь, нанесла последний, самый сокрушительный удар по собственному сердцу:
— Пусть дети останутся с тобой.

Арно резко вскинул голову. Его глаза округлились от шока.

— Что? — его голос сорвался на крик. — Дети? С чего бы вдруг? Ты ведь безумно их любишь! Ты тигрица, которая никого к ним не подпускала! Эмма, ты оставляешь мне Маттео и Эмилию?

Эмма заставила себя цинично, равнодушно усмехнуться, хотя внутри неё в этот момент умирало всё живое. Она знала, что с Арно, с его возможностями и клиникой, у детей будет лучшая медицина, лучшая защита и стабильное будущее, в то время как её саму ждал ад химиотерапии и неизвестность.

— Я хочу начать жизнь с чистого листа, Арно, — ледяным тоном соврала она, отворачиваясь к окну, чтобы он не увидел, как дрожат её губы. — Без обязательств, без подгузников и детского плача. Ты прекрасный отец, у тебя есть деньги, няни, твоя клиника. Им с тобой будет лучше. А мне... мне нужно уехать.

Арно смотрел на её спину, и глубоко внутри него, сквозь стену боли, шевельнулось страшное, леденящее душу подозрение. Это было слишком неестественно. Слишком не похоже на его Эмму. Но её холодный, уверенный тон не оставлял пространства для споров. Он лишь крепко сжал кулаки, чувствуя, как его привычный мир окончательно разлетелся на миллионы мелких осколков.

Благодаря связям и возможностям Арно, бракоразводный процесс занял всего пару дней. Все документы были оформлены максимально быстро, без лишней волокиты и публичного шума. На бумаге всё выглядело чистым и решенным, но в реальности это было хладнокровным убийством их семьи.

Когда они вышли на широкое крыльцо суда, в воздухе витала тяжелая, удушающая тишина. Возле машины Арно стояла няня, державшая на руках близнецов. Маттео и Эмилия, еще ничего не понимая, радостно заулюкали, увидев родителей, и потянули к ним свои маленькие ручки.

У Эммы внутри всё оборвалось. Сдерживать маску безразличия больше не было сил. Понимая, что это, возможно, их последняя встреча, она сделала шаг к детям, падая перед ними на колени прямо на холодные ступени.

Она поочередно прижала к себе каждого из них, вдыхая такой родной, неповторимый запах их волос. Сначала она крепко обняла Эмилию, которая удивленно притихла, чувствуя, как мама дрожит.

— Прости меня, моя маленькая принцесса... Прости меня, — захлебываясь беззвучными слезами, прошептала Эмма, целуя крошечную щечку дочери.

Затем она перевела взгляд на Маттео.
Мальчик посмотрел на неё своими серьезными, папиными глазами и внезапно протянул ладошку, касаясь её лица, словно пытаясь вытереть слезы, которые уже невозможно было скрыть. Эмма прильнула губами к его лбу, зажмуриваясь от невыносимой боли.

— Прости своего глупого папу... и меня прости, малыш. Я люблю вас больше жизни. Всегда помните это, — давясь рыданиями, выдохнула она, отпуская сына.

Арно стоял в нескольких шагах, бледный как смерть. Он смотрел на эту картину, и его сердце разрывалось на части. Вся эта сцена — её отчаянные слезы, её дикая, разрывающая душу нежность к детям — напрочь перечеркивала её слова о том, что она «их разлюбила» и хочет «жить без обязательств». Она лгала. Он видел это теперь со стопроцентной уверенностью. Она совершала над собой страшное насилие, но он до сих пор не понимал, ради чего.

Эмма резко поднялась, понимая, что если останется еще хоть на секунду, то просто не сможет уйти. Вытирая слезы рукавом, она развернулась и, ни разу не обернувшись, быстрым шагом пошла прочь по улице, исчезая в толпе.

Арно проводил её взглядом, полным глухой боли, а затем подошел к детям, забирая Маттео на руки.
— Я найду причину, Эмм, — тихо, но твердо пообещал он в пустоту, прижимая к себе сына. — Чего бы мне это ни стоило, я узнаю, что ты скрываешь.