Разрушь меня

Эмма замерла, пытаясь подтянуть плотную ткань, но покрасневшая кожа горела, а руки предательски дрожали. Она обернулась через плечо, глядя на него влажными глазами, и тихо, почти жалобно попросила помочь.

Арно шумно выдохнул, и этот звук за маской был похож на рычание зверя, который из последних сил сдерживает цепь. Он медленно подошел вплотную, так что Эмма почувствовала жар, исходящий от его тела.

— Ты играешь с огнем, Эмма, — прохрипел он, опускаясь перед ней на одно колено. — И камин здесь ни при чем.

Он перехватил края лосин своими огромными руками. Черная кожа перчаток коснулась её бедер, и этот контраст — грубой кожи и её нежной, ушибленной плоти — заставил её сердце пропустить удар. Арно действовал медленно, нарочито осторожно, но его пальцы то и дело задевали те самые горячие участки.

Когда ткань наконец начала медленно скользить вверх, накрывая её ягодицы, он не спешил отстраняться. Его ладони задержались на её талии, прижимая девушку к себе, пока он всё еще оставался на коленях перед ней.

— Если ты еще раз упадешь, — он поднял голову, и Эмма увидела в прорезях маски его темный, поглощающий взгляд, — я лично запру тебя в этой спальне и не выпущу, пока весь лед в этих горах не растает.

Он резко встал, поправляя пояс на её лосинах, и на мгновение задержал свои руки на её бедрах, собственнически сжав их.

— А теперь садись в кресло. Я принесу мазь. Твои «приключения» на льду оставили слишком яркие следы, а я не люблю, когда на моей собственности есть изъяны, которые причиняют ей боль.

Арно действовал с пугающей сосредоточенностью. Он аккуратно распределил прохладную мазь по её пылающей коже, и Эмма невольно вздрогнула от резкого контраста температур. Когда же он склонился ниже и осторожно подул на ушибленные места, по её телу пробежала волна совсем другого холода — колючего, сладкого трепета.

Наконец, когда лосины были возвращены на место, Арно устроился в глубоком кресле у самого камина. Эмма, не дожидаясь приглашения, забралась к нему, устраиваясь между его колен и доверчиво упираясь спиной в его широкую грудь.

Его руки, всё еще облаченные в черную кожу, медленно обхватили её поперек живота, надежно фиксируя в этом коконе тепла. Арно глубоко вздохнул, и Эмма почувствовала, как мерно вздымается его грудная клетка.

— Ты пахнешь хвоей и этой чертовой мазью, — пробормотал он ей в макушку, уткнувшись подбородком в её волосы.
— А ты пахнешь домом, — тихо отозвалась она, прикрывая глаза под мерный треск поленьев.
— Домом? — он издал короткий, сухой смешок.
— Обычно люди говорят, что от меня пахнет опасностью или старым кабинетом. Но дом... это что-то новое.

Он чуть сильнее сжал свои объятия, словно защищая её от бушующей за окном метели. В этой тишине, нарушаемой только гулом камина, его маска больше не казалась преградой. Он был здесь, рядом, его сердце билось в унисон с её, и на мгновение Эмме показалось, что все горы мира принадлежат только им двоим.

— Завтра, если твои ноги будут тебя слушаться, я покажу тебе склон, — негромко произнес он. — Но только на моих руках. Я больше не рискну твоим здоровьем ради твоей тяги к самостоятельности. Спи, Эмма. Пока я здесь, лед тебя не коснется.

Утро в горах было ослепительным. Снег искрился так ярко, что глазам было больно, а воздух казался густым и сладким, как сахарная пудра. Арно вел её по узкой тропинке, уверенно прокладывая путь среди сугробов, пока Леон отошел к передвижной кофейне чуть ниже по склону.
Они остановились у самого края обрыва.

Перед ними открывался вид на бесконечную заснеженную долину, окутанную голубоватой дымкой. Арно подошел сзади и обнял Эмму, укрывая её от резких порывов ветра полами своего тяжелого пальто. Она чувствовала спиной его мощь, тепло его тела и то, как его подбородок коснулся её макушки.

Эмма медленно развернулась в его руках, не разрывая объятий. Теперь она стояла лицом к нему, и черная маска Арно была совсем рядом. На ней застыли мелкие кристаллики инея, а за прорезями скрывались глаза, которые сейчас смотрели на неё с нескрываемой тоской.

— Почему ты скрываешь лицо? — прошептала она, и её дыхание белым облачком коснулось его маски. — Мы здесь одни, Арно. Только горы и небо. Почему ты не снимешь её даже со мной?

Арно заметно напрягся. Его руки, лежащие на её талии, чуть сжались. Он долго молчал, глядя куда-то вдаль, поверх её головы, словно взвешивая каждое слово.

— Лицо — это то, что связывает человека с его прошлым, Эмма, — его голос прозвучал глухо, почти сливаясь с шумом ветра. — А моё прошлое не содержит ничего, кроме пепла и шрамов. Маска — это не просто кусок пластика или кожи. Это барьер между тем монстром, которым меня сделал этот мир, и тем, кем я пытаюсь быть рядом с тобой.

Он осторожно коснулся её щеки перчаткой, прослеживая контур её лица.

— Ты видишь во мне человека, потому что не видишь того, что под ней. Я боюсь, что если я её сниму, ты увидишь не «любимого», а то, от чего люди обычно бегут, не оглядываясь. Ты — чистота этого снега, а я... я — та грязь, которая скрыта под ним.

Он на мгновение закрыл глаза, прижимаясь лбом к её лбу.
— Не проси меня об этом сейчас. В этом доме, в этой жизни маска — моя единственная защита. Но не от врагов, Эмма. А от самого себя. Чтобы я не забывал, кто я на самом деле.

В этот момент на тропинке показался Леон с двумя стаканчиками дымящегося кофе. Арно тут же отстранился, возвращая себе привычную холодную осанку, но Эмма успела заметить, как дрогнули его пальцы, прежде чем он снова спрятал их в карманы.

Эмма жестом попросила Леона оставить их одних, и тот, поняв всё без слов, молча кивнул и скрылся за заснеженным выступом скалы. Она снова повернулась к Арно, сокращая дистанцию до минимума. Теперь между ними не было ничего, кроме разреженного горного воздуха и её решимости.

Она прижала ладони к его груди, чувствуя под слоями дорогой ткани тяжелый, ровный ритм его сердца.

— Арно, посмотри на меня, — её голос не дрожал, он звучал мягко, но с силой, которая заставила его замереть. — Я не хочу любить символ. Я не хочу целовать холодную кожу маски. Я хочу видеть твои глаза, твою улыбку или твои шрамы — мне всё равно. Если ты говоришь, что там монстр, то дай мне самой это решить.

Арно стоял неподвижно, словно изваяние из черного гранита. Ветер трепал его волосы, а за прорезями маски бушевал настоящий шторм. Его рука медленно поднялась, перехватывая её тонкие пальцы.

— Ты не понимаешь, чего просишь, Эмма, — его голос стал совсем низким, почти неузнаваемым. — Маска защищает тебя от правды, которую нельзя развидеть. Когда ты узнаешь, что под ней... пути назад не будет. Ты больше никогда не сможешь смотреть на меня так, как сейчас.

— Позволь мне рискнуть, — она поднялась на цыпочки, коснувшись кончиками пальцев края маски у его виска. — Ты привез меня в горы, чтобы я увидела красоту. Покажи мне свою.

Арно глубоко, судорожно вздохнул. Его пальцы накрыли её руку, но на этот раз он не оттолкнул её. Секунды тянулись бесконечно долго. Слышно было только, как воет ветер в ущелье.

Медленно, с едва слышным щелчком фиксаторов, он начал ослаблять крепление. Эмма задержала дыхание. Арно отвел руку, и маска, которая была его лицом долгие годы, медленно отделилась от кожи.

Когда он наконец полностью открыл лицо и посмотрел на неё, солнце как раз вышло из-за тучи, освещая его резкие черты. Там действительно были шрамы — рваный след на щеке, уходящий под челюсть, и тонкая белая линия над бровью, — но за ними скрывалось лицо мужчины необычайной, почти хищной красоты. Его глаза, теперь не скрытые тенью, оказались пронзительно-серыми, полными боли, власти и какой-то отчаянной надежды.

Он замер, ожидая её реакции — крика, испуга или того, что она сделает шаг назад. Его челюсть была плотно сжата, а взгляд оставался прикованным к её лицу, ловя каждое изменение в её мимике.

— Ну же, — прохрипел он, и без маски его голос звучал еще интимнее. — Скажи это. Скажи, что я чудовище, и покончим с этим.

Эмма смотрела на него, не отрываясь, и в её глазах не было ни капли того страха, который он ожидал увидеть. Напротив, в них читалось нечто такое, от чего у Арно перехватило дыхание — чистое, искреннее восхищение, смешанное с глубоким состраданием.

— Ты не чудовище, Арно, — прошептала она, и её голос был теплее горного солнца. — Ты самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Она приподнялась на цыпочках, нежно обхватив его лицо ладонями. Её пальцы коснулись неровной кожи шрама, но она не отдернула руку, а, наоборот, ласково погладила его щеку большим пальцем. Эмма потянулась к нему и мягко прижалась губами к той самой отметине, которая, как он думал, должна была её оттолкнуть.

Арно вздрогнул. Этот поцелуй был невесомым, как падение снежинки, но для него он стал мощнее любого взрыва. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри рушится последняя стена, которую он выстраивал годами. Маска, которую он всё еще сжимал в руке, выпала и глухо ударилась о снег — теперь она была ему не нужна.

Его руки, лишенные перчаток (он снял их еще в доме, чтобы чувствовать мазь на её коже), судорожно обхватили её за талию, притягивая так близко, что между ними не осталось даже воздуха. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, и Эмма почувствовала, как его плечи мелко дрожат.

— Ты безумна, Эмма, — прохрипел он ей в кожу, и в его голосе больше не было властного босса, только израненный человек, который впервые за долгое время обрел дом. — Ты абсолютно безумна, раз не боишься меня.

— Значит, мы оба сумасшедшие, — тихо рассмеялась она, зарываясь пальцами в его густые волосы.

Они стояли на краю обрыва, посреди бескрайних снегов, и Арно впервые за много лет дышал полной грудью, не прячась за черным пластиком. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза и, больше не скрываясь, накрыл её губы своими в глубоком, властном и одновременно бесконечно нежном поцелуе. В этот момент для него перестали существовать и Леон, и враги, и прошлое — остались только горы и эта девушка, которая сумела разглядеть сердце там, где все остальные видели лишь тьму.