Разрушь меня

Эмма честно пыталась замереть, как он приказал. Она закинула руки за голову, впиваясь пальцами в обивку изголовья, и зажмурилась. Но тело её предало. Вместо послушного оцепенения по нему прошла крупная, неконтролируемая дрожь.

Воздуха стало катастрофически не хватать. Горло сдавило спазмом, и первый всхлип вырвался против её воли — рваный, громкий, переходящий в безнадежный рыдающий звук. Сдерживаемый днями стресс, страх смерти, унижение и эта выматывающая боль хлынули наружу неудержимым потоком. Она зашлась в настоящей истерике, не в силах даже вдохнуть, её грудная клетка ходила ходуном, а лицо покраснело и намокло от слез.

— Тише... Эмма, дыши, — голос Арно изменился. В нем больше не было того металлического лязга, только глухое, тяжелое беспокойство.

Он отбросил в сторону инструменты и, вместо того чтобы фиксировать её, накрыл её трясущиеся ладони своими огромными руками. Он прижал её руки к кровати, но не грубо, а так, чтобы создать ощущение опоры, за которую она могла бы ухватиться в этом хаосе.

— Посмотри на меня. Дыши вместе со мной, — приказал он, наклоняясь так близко, что его маска коснулась её лба. — Вдох, Эмма. Давай.

Она мотала головой, задыхаясь от слез, и сквозь рыдания выкрикивала обрывки фраз:
— Я... я просто... не могу больше! Убей меня уже или отпусти! Хватит... хватит меня зашивать!

Арно не выдержал. Он резко сел на край кровати и, обхватив её за плечи, притянул к себе, утыкая её лицом в свое плечо. Это было странно и пугающе — чувствовать холодную, жесткую маску рядом и в то же время ощущать тепло его тела и биение его сердца.

— Никто тебя не убьет, — прошептал он ей в самое ухо, пока она содрогалась в его руках. — И шить я тебя больше не буду, если ты перестанешь сама себя резать этими выходками. Хватит, слышишь? Просто замолчи и дыши.

Он медленно покачивал её, как нашкодившего, но смертельно испуганного ребенка, позволяя ей выплакать всё то черное и тяжелое, что скопилось внутри. Одной рукой он осторожно поглаживал её по волосам, а другой продолжал крепко прижимать к себе, не давая соскользнуть обратно в бездну паники.

Постепенно крики сменились тихими всхлипами. Эмма обмякла в его руках, её голова тяжело покоилась на его плече. Силы покинули её окончательно. Только сейчас, когда буря утихла, Арно осторожно отстранил её и уложил на подушки.

— Теперь дай мне посмотреть рану, — тихо произнес он, беря в руки ножницы, чтобы разрезать пропитанный кровью пластырь. — Спокойно. Я сделаю всё максимально быстро. Больше никакой боли на сегодня.

Арно мгновенно среагировал, прижимая её плечи к матрасу своей тяжелой ладонью. Его хватка была железной, но не причиняла боли — он просто лишил её возможности двигаться.

— Смирно, — его голос прозвучал как предупреждение, низко и вибрирующе. — Это просто зажим. Если дернешься сейчас, игла уйдет в сторону, и мне придется резать заново. Ты этого хочешь?

Эмма затаила дыхание, чувствуя, как по коже пробежал мороз. Холодный металл медицинского инструмента коснулся воспаленного края раны. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, и вцепилась пальцами в простыни, до хруста в костяшках.

— Дыши через нос, — командовал Арно, сосредоточенно склонившись над её боком.

Он действовал быстро и пугающе профессионально. Эмма чувствовала каждое его мимолетное движение: как он очищал рану, как точными, почти ювелирными движениями стягивал разошедшиеся края. Боль была острой, прошивающей насквозь, но длилась она секунды — он знал, как минимизировать страдания, даже когда действовал в таких спартанских условиях.

— Почти всё, — прошептал он, и в этом шепоте Эмме послышалось странное напряжение.

Наконец, ощущение металла исчезло. Она почувствовала, как на рану лег шлейф прохладной мази, а затем — мягкая стерильная накладка. Арно закрепил её пластырем и только тогда убрал руку с её плеча.

Он не встал сразу. Какое-то время он продолжал сидеть на краю кровати, тяжело дыша, и смотрел на неё. В комнате повисла тягучая, душная тишина. Эмма открыла глаза и увидела, что его перчатки испачканы её кровью.

— Еще один такой «дизайнерский порыв», — он кивнул на перевернутую комнату, — и я действительно введу тебе седативное. Это был последний раз, когда я латал тебя на живую. Больше я на твое «прости» не куплюсь.

Он медленно поднялся, собирая окровавленные салфетки.
— Спи. И не вздумай вставать за водой или еще зачем-то. Я приставлю к дверям дежурного. Если тебе что-то понадобится — просто крикни. Но ноги твои пола касаться сегодня не должны. Это приказ, Эмма. И на этот раз я проверю его выполнение лично.

Эмма пролежала в полузабытьи несколько часов, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. К вечеру, когда тени в разгромленной комнате удлинились, а в животе возникла пустота, она поймала себя на мысли о еде. Но не о пресном бульоне или омлете, а о чем-то конкретном, жирном и ароматном — ей нестерпимо захотелось запеченной утки с хрустящей корочкой.

Она приподнялась на локтях, шикнув от резкой боли в боку, и громко крикнула:
— Эй! Кто-нибудь!

Дверь приоткрылась, и в щель заглянул один из парней Леона, молодой и явно напуганный утренним инцидентом с вазой.
— Госпожа? Что-то случилось? — промямлил он, не решаясь войти в «зону поражения».

— Я хочу запеченную утку. Сейчас же, — потребовала Эмма, откидывая волосы с лица. — С яблоками или в меду, мне плевать. Главное — чтобы она была запеченной.

Охранник замялся, переминаясь с ноги на ногу.
— Но... повар готовил на ужин телятину. Утки в доме нет, госпожа. Никто не заказывал...

— Мне всё равно, что там есть, а чего нет, — отрезала она, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. — Раз нет утки, позови мне Арно. Немедленно.

Парень побледнел. Тревожить босса по таким пустякам в его мире было сродни самоубийству, но спорить с «пациенткой», из-за которой Арно готов был разнести особняк, казалось еще опаснее.
— Слушаюсь... я передам.

Прошло не более десяти минут, прежде чем в коридоре раздались те самые тяжелые, размеренные шаги. Дверь распахнулась, и Арно вошел в комнату, даже не снимая куртки — видимо, только что вернулся с очередной встречи. Он замер посреди хаоса, который Эмма устроила днем, и перевел взгляд на нее.

— Утка? — его голос прозвучал с оттенком искреннего недоумения. — Ты вызвала меня из кабинета, где я решаю вопросы жизни и смерти, потому что тебе захотелось дичи?

Он подошел к кровати, нависая над ней своей массивной тенью.
— Еще утром ты умоляла о прощении и клялась не шевелиться, а теперь требуешь банкет? Твой желудок еще не готов к такой тяжелой пище, Эмма.

— Мой желудок готов решить, что мне нужно для выздоровления, — она упрямо вздернула подбородок, глядя в прорези его маски. — Я хочу утку. Если ты не можешь обеспечить мне даже это, то какой из тебя тюремщик?

Арно молчал несколько секунд, и Эмма была готова к тому, что он сейчас развернется и уйдет. Но вместо этого он достал телефон и коротко бросил в трубку:
— Леон, найди лучшего шеф-повара в городе, у которого в меню есть утка по-пекински или с апельсинами. Пусть приготовят и доставят сюда в течение сорока минут. Если опоздают — сожги их заведение.

Он убрал телефон и снова посмотрел на нее.
— Утка будет. Но учти: если после неё тебе станет плохо и швы разойдутся от рвоты — я лично промою тебе желудок самым жестким способом. Поняла меня?

Он сел на край кровати, сложив руки на коленях, явно не собираясь уходить, пока заказ не прибудут.
— И раз уж я здесь... расскажи, с каких пор у тебя появились такие изысканные вкусы? Или это просто очередной способ проверить, насколько далеко тянутся границы моего терпения?

Эмма откинулась на подушки с видом оскорбленной добродетели, кивнув на раскрытую кулинарную книгу, брошенную поверх смятого одеяла.

— Твоя экономка принесла макулатуру, в которой на каждой странице — запеченная птица. Ты сам виноват, — парировала она.

Прежде чем Арно успел ответить на её дерзость, Эмма сделала то, чего он явно не ожидал: она вытянула ноги и бесцеремонно закинула их ему на колени. Её тонкие ступни действительно выглядели отекшими — сказывались три дня неподвижности и утренняя «перестановка мебели». Она слегка пошевелила пальцами, задевая краем стопы его тяжелую ладонь.

— И раз уж ты здесь и так печешься о моем кровообращении... Сделай массаж. Стопы отекли так, будто я пешком дошла до города, — она вызывающе посмотрела на его маску. — Или великий хирург умеет только резать и шить, а облегчить страдания пациента — ниже его достоинства?

Арно замер. На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном ветер колышет ветви деревьев. Он посмотрел на её маленькие, беззащитные ступни, лежащие на его дорогих брюках, а затем на саму Эмму.

Любой другой на его месте уже бы поплатился за такую наглость, но Арно лишь медленно выдохнул. Его пальцы в черных перчатках обхватили её щиколотку. Хватка была властной, почти собственнической.

— Ты играешь с огнем, Шварц, — тихо произнес он, но не убрал её ноги. — Сначала ты заставляешь моих людей искать утку по всему городу, а теперь превращаешь меня в своего массажиста?

Тем не менее, его большие ладони начали медленно и профессионально разминать её стопы. Несмотря на перчатки, движения были точными — он прекрасно знал анатомию, знал, на какие точки нужно нажать, чтобы разогнать лимфу и снять отек.

— Если ты думаешь, что это сделает меня мягче, ты ошибаешься, — продолжал он, методично массируя её пятки. — Как только ты окрепнешь, я заставлю тебя отработать каждый этот каприз.

Эмма невольно прикрыла глаза. Боль в боку на мгновение отступила, вытесненная приятным теплом, разливающимся от его рук. Это было странное, извращенное чувство — находиться в плену у человека, чье лицо скрыто маской, и при этом чувствовать на себе его почти нежную заботу.

— У тебя руки холодные, — пробормотала она, хотя на самом деле ей было всё равно. — Но техника неплохая. Для мясника.

Арно лишь сильнее сжал её стопу в ответ на «мясника», заставив её вскрикнуть, но тут же ослабил хватку, возвращаясь к размеренным движениям. Он сидел так, в полумраке комнаты, массируя ноги своей пленницы, пока где-то на кухне повара в панике дожаривали её утку.