Разрушь меня

Арно не произнес больше ни слова. Его молчание было страшнее криков — это была холодная, концентрированная ярость хирурга, чей пациент только что совершил самоубийство на его глазах. Он вскинул её на плечо, как добычу. Эмма пыталась бить его кулаками по спине, но он даже не шелохнулся, словно его тело было отлито из бетона.

Проходя мимо гостиной, Арно бросил презрительный взгляд на Леона, который всё еще был в отключке после её «снотворного». Леон за это ответит позже, но сейчас всё внимание хозяина дома было приковано к девушке, которая так отчаянно пыталась разрушить себя.

Он взлетел по лестнице на второй этаж, ворвался в спальню и швырнул её на кровать. Эмма не успела даже вскрикнуть, как он одним резким, грубым движением рванул ткань дорогого платья. Треск рвущегося шелка заполнил комнату.

— Ты хотела боли, Шварц? — прошипел он, фиксируя её руки над головой одной рукой, придавливая её весом своего тела. — Ты её получишь. Раз тебе так плевать на мои труды, я не стану тратить время на вежливость.

Он сорвал окровавленную повязку. Зрелище было плачевным: два шва разошлись, рана снова начала кровоточить. Арно достал из тумбочки медицинский набор, который принес еще днем.

В этот раз не было ни мягких ламп, ни ласковых слов, ни наркоза. Он плеснул антисептик прямо на открытую рану. Эмма выгнулась дугой, вскрикивая от обжигающей, невыносимой боли, её пальцы судорожно впились в простыни.

— Лежи смирно! — приказал он, игнорируя её слезы.

Он взял иглу. Без малейшего сочувствия, с пугающей точностью он начал заново стягивать кожу. Каждый прокол иглы ощущался как удар током. Арно шил медленно, намеренно заставляя её чувствовать каждое движение нити, словно вшивая ей под кожу урок о послушании.

— В следующий раз, когда захочешь поцеловать другого на моих глазах, вспоминай эту боль, — его голос был тихим и хриплым. — Потому что каждый твой шрам в этом доме — это моя подпись на твоем теле.

Когда последний узел был затянут, он отпустил её руки. Эмма лежала опустошенная, тяжело дыша, её щеки были мокрыми от слез, а тело мелко дрожало от пережитого шока. Он встал, вытирая руки от крови, и посмотрел на неё сверху вниз.

— Теперь ты никуда не уйдешь. Даже если я оставлю двери открытыми, ты не сможешь сделать и шага. Добро пожаловать в твой личный ад, Эмма. На этот раз — без поблажек.

Три дня превратились в бесконечный серый туман. Эмма лежала на боку, боясь пошевелиться, но не столько из-за физической боли, сколько из-за обволакивающей апатии. Комната стала её миром, а потолок — единственным собеседником.

Подносы с едой, которые приносили тихие горничные, уносились обратно нетронутыми. Аромат горячего бульона и свежего хлеба вызывал лишь тошноту. На третий день губы Эммы потрескались, а кожа приобрела болезненную бледность, почти сливаясь с белизной простыней. Глаза ввалились, но в них всё ещё тлел уголёк того самого упрямства, которое Арно так отчаянно пытался сломить.

Она слышала его шаги в коридоре. Он заходил несколько раз в день, подолгу стоял в дверях, не проронив ни слова. Его маска в полумраке комнаты казалась застывшим ликом смерти. Он проверял приборы, следил за повязкой, но не пытался заговорить — до этого момента.

Вечером третьего дня дверь открылась с тихим щелчком. Арно вошел, неся в руках стакан с каким-то питательным раствором. Он сел на край кровати, и на этот раз его присутствие ощущалось особенно тяжело.

— Три дня, Эмма, — его голос был опасно тихим, лишенным прежней язвительности. — Ты решила заморить себя голодом прямо у меня на глазах?

Он протянул руку и коснулся её лба тыльной стороной ладони. Кожа была сухой и горячей.

— Твой организм начинает пожирать сам себя. Сердце скоро начнет давать сбои. Ты думаешь, что это победа? — он наклонился ниже, так что край его маски почти коснулся её щеки. — Это не победа. Это дезертирство. Ты так боишься того, что я могу с тобой сделать, что решила уйти сама?

Он осторожно, но твердо приподнял её голову, поднося стакан к её пересохшим губам.

— Пей. Сама. Или я поставлю зонд и буду вводить питание напрямую в желудок. Выбирай, куколка: либо ты проявляешь каплю благоразумия, либо я окончательно превращу твою жизнь в медицинский эксперимент. Я не дам тебе превратиться в труп в этой спальне. Ты мне нужна живой.

Эмма отвела взгляд, чувствуя, как от слабости кружится голова. Каждый вдох давался с трудом, но даже сейчас, находясь на грани обморока, она продолжала свою безмолвную войну.

Эмма сделала над собой усилие, её руки дрожали, пытаясь опереться о матрас. Мир перед глазами мгновенно поплыл, превращаясь в круговорот теней и света. Она бы неминуемо рухнула обратно, если бы не его рука, которая мгновенно и жестко обхватила её за спину, удерживая в вертикальном положении.

— Тише, — коротко бросил Арно. Его ладонь ощущалась как раскаленная сталь сквозь тонкую ткань её сорочки.

Он поднес стакан к её губам. Холодный край стекла коснулся сухой кожи. Эмма помедлила секунду, её взгляд на мгновение встретился с темными провалами маски, но инстинкт самосохранения оказался сильнее гордости. Она приоткрыла рот, и густая, сладковато-терпкая жидкость хлынула внутрь.

Первый глоток заставил её закашляться, но Арно не отстранился, терпеливо дожидаясь, пока она проглотит всё до конца. Почти сразу по телу разлилось странное тепло. Глюкоза и витамины, ударной дозой попавшие в кровь, начали действовать: туман в голове стал рассеиваться, а зрение обрело былую четкость.

— Вот так, — произнес он, отставляя пустой стакан на тумбочку. Он не спешил её отпускать, продолжая поддерживать её за плечи. — Твой пульс выравнивается.

Эмма глубоко вдохнула, чувствуя, как сердце перестает бешено колотиться о ребра. Она посмотрела на свои руки — они всё еще были бледными, но дрожь утихла.

— Теперь ты меня выслушаешь, — Арно наклонился к её лицу так близко, что она увидела свое отражение в глянцевой поверхности его маски. — Больше никаких голодовок. Никаких побегов. Ты будешь восстанавливаться под моим личным присмотром. И если ты снова решишь поиграть со смертью... помни, что я лучший в том, чтобы возвращать людей обратно. И поверь, тебе не понравится то состояние, в котором я буду тебя держать, если ты не начнешь сотрудничать.

Он осторожно уложил её обратно на подушки, но его взгляд продолжал давить на неё своей тяжестью.

— Через пару минут принесут нормальную еду. Ты съешь всё. Это не просьба, Эмма. Это твой новый режим выживания.

Едва дверь за ним закрылась, в комнату вошла та самая горничная, которую Эмма отчитала несколько дней назад. Девушка вела себя подчеркнуто скромно: блузка застегнута на все пуговицы, взгляд в пол. Она молча поставила на столик-поднос тарелку с прозрачным золотистым бульоном, в котором плавали аккуратные кусочки куриного филе и мелко нарубленная зелень.

Аромат домашней еды заполнил комнату, и в этот раз Эмма не почувствовала тошноты. Жидкое лекарство, которое влил в неё Арно, словно "разбудило" её желудок.

Она взяла ложку дрожащими пальцами. Суп был горячим, именно той температуры, чтобы согревать, но не обжигать. С каждым глотком к ней возвращалась ясность мыслей. Эмма понимала: её физическое истощение — это именно то, чего он хочет, ведь слабой добычей легче управлять.

— Хочешь, чтобы я ела и крепла? — прошептала она в пустоту комнаты, глядя на свое отражение в темном окне. — Хорошо. Я буду есть. Но не для того, чтобы стать твоей послушной куклой.

Она съела всё до последней капли. Тепло разлилось по конечностям, боль в боку стала тише, а в голове начал созревать новый план. Она поняла свою ошибку: бежать нужно было не на эмоциях, а холодно и расчетливо. Чтобы переиграть хирурга, нужно самой стать скальпелем — такой же острой и холодной.

Эмма отставила пустую тарелку и откинулась на подушки. Теперь ей нужно было время. Время, чтобы швы окончательно зажили, и время, чтобы заставить Арно поверить в её смирение. Она знала, что за дверью наверняка стоит охрана, а в коридоре — его незримое присутствие, но теперь она была готова ждать. В этой игре в кошки-мышки она больше не собиралась быть только мышкой.