Разрушь меня

Сознание возвращалось медленно, словно через толщу воды. Первое, что почувствовала Эмма — это холод. Холод от металла медицинской кровати и ледяную жидкость, которая мерно текла по венам из капельницы, закрепленной над ее головой. А следом пришла боль. Острая, пульсирующая, она концентрировалась в боку, разлетаясь по всему телу при каждом вдохе.

Эмма тихо застонала, пытаясь пошевелиться, но рука была плотно прибинтована к фиксатору капельницы. Она с трудом повернула голову и замерла.

Прямо рядом с ней, на узкой кушетке, поставленной вплотную к ее кровати, лежал он. Мужчина не снял маску даже во сне — черный пластик зловеще поблескивал в тусклом свете дежурных ламп. Его рубашка была расстегнута, обнажая мощное плечо, на котором теперь белела аккуратная повязка. Он зашил себя сам или доверился Леону, но его близость лишала Эмму остатков спокойствия.

Его дыхание было тяжелым и ровным. Он спал, но рука, не занятая повязкой, лежала на краю ее кровати, едва касаясь ее пальцев — словно даже во сне он контролировал каждый ее вздох.

Эмма смотрела на него, и в ее глазах смешивались ненависть и жгучее непонимание. Она помнила вспышку выстрела и то, как он орал на охрану. Помнила его руки, которые несли ее в дом. Почему он не дал ей умереть? Зачем тратить столько сил на «игрушку», которая едва не лишила его руки?

Она попыталась вдохнуть глубже, но рана на боку отозвалась такой режущей болью, что из глаз брызнули слезы.

— Не дергайся, — раздался внезапно его низкий, охрипший со сна голос.

Он не пошевелился, не открыл глаз, но его пальцы накрыли ее ладонь, прижимая ее к матрасу.

— Наркоз отходит, я знаю. Терпи. В капельнице сильное обезболивающее, скоро подействует.

Эмма хотела вырвать руку, хотела закричать, что ненавидит его, но сил хватило только на тихий, надломленный шепот:
— Зачем... зачем ты это сделал? Надо было оставить меня там... на гравии.

Он медленно открыл глаза и повернул голову к ней. Сквозь прорези маски на нее смотрел не монстр из клуба, а уставший человек, чей взгляд был тяжелее свинца.

— Ты еще не всё мне отдала, Шварц, — произнес он, и в его голосе проскользнула пугающая нежность. — А я не привык выбрасывать то, что принадлежит мне, только из-за того, что оно немного сломалось. Спи. Больше никто в этом доме в тебя не выстрелит. Я лично позаботился о том, чтобы у охраны пропало желание нажимать на курок без моего слова.

Когда обезболивающее наконец подействовало, веки Эммы потяжелели, и она погрузилась в глубокий, безмятежный сон. Арно дождался, пока флакон в капельнице опустеет, и аккуратным, отработанным движением извлек иглу из ее вены, прижав место прокола спиртовой салфеткой. Его движения были точными, лишенными малейшей грубости.

В комнате было прохладно. Глядя на бледную девушку, которая едва не погибла по вине его людей, он почувствовал странный импульс. Арно перебрался с узкой кушетки на просторную кровать и лег рядом, не снимая маски, прикрыв глаза.

Во сне Эмма инстинктивно искала тепла. Она неосознанно придвинулась ближе и положила ладонь прямо на его раненое плечо. Свежие швы под повязкой отозвались резкой, дергающей болью, от которой у него перехватило дыхание, а перед глазами на мгновение поплыли пятна. Арно сцепил зубы, сдерживая рычание, но не отстранился.

Он медленно, стараясь не разбудить её, перехватил её тонкие пальцы. Вместо того чтобы убрать её руку подальше, он осторожно переместил её ладонь со своего плеча себе на шею. Его пульс бился прямо под её кожей. Ему было плевать, если она вдруг проснется и в порыве ярости вонзит ногти в его горло или попытается задушить. В этой странной, болезненной близости он чувствовал то, чего не ощущал уже очень давно — странную покорность судьбе.

Эмма что-то невнятно пробормотала во сне и прижалась щекой к его здоровому плечу. Арно замер, превратившись в статую. Он смотрел в потолок темной спальни, слушая её мерное дыхание. Сейчас, в тишине его дома, границы между охотником и жертвой окончательно стерлись. Под его пальцами билось живое сердце, которое он спас, и это осознание пьянило сильнее любого элитного алкоголя.

Он закрыл глаза, позволяя себе эту короткую иллюзию покоя, зная, что, когда она проснется, война между ними вспыхнет с новой силой. Но сейчас, под защитой ночи и его стен, она была в безопасности. Рядом с ним. В его руках.

Вечернее солнце лениво заливало спальню кровавыми лучами. Эмма пришла в себя в абсолютной тишине. Боль в боку превратилась в тупую, тянущую, но вполне терпимую — видимо, антибиотики и обезболивающее в капельнице были высшего качества.

Она осторожно спустила ноги на пол, шипя от дискомфорта, и доковыляла до высокого зеркала. Подняв край футболки, Эмма замерла. Она медленно отклеила края повязки, обнажая рану. То, что она увидела, заставило её, как медика, на мгновение забыть о ненависти.

— Боже... — выдохнула она, касаясь кончиками пальцев кожи рядом с раной.

Шов был безупречен. Идеально сопоставленные края, микроскопические стежки, ювелирная точность. Тот, кто это делал, обладал феноменальным мастерством. Эмма быстро обработала антисептиком место разреза, наложила свежий пластырь и, накинув сверху халат, решительно вышла из комнаты. Ей нужны были ответы.

Спускаясь на кухню, она столкнулась с молодой горничной, которая явно слишком старалась понравиться хозяину дома: верхние пуговицы её блузки были расстегнуты настолько, что грудь едва не выпрыгивала наружу.

— Где твой хозяин? — рявкнула Эмма, и её голос прозвучал на удивление властно. Горничная от неожиданности выронила салфетку. — И сиськи прикрой, смотреть тошно, — бросила она через плечо, направляясь прямиком к массивному кабинету в конце коридора.

Она толкнула тяжелую дверь без стука. Внутри за столом сидел Леон, просматривая какие-то бумаги. Увидев её — бледную, но стоящую на ногах и с пылающим взглядом, — он вскинул брови.

— Шварц? — Леон искренне удивился. — Ты должна лежать в отключке минимум до завтра. У тебя регенерация как у кошки, или ты просто слишком упрямая, чтобы умирать?

Эмма проигнорировала его удивление. Она подошла к столу, оперлась на него руками и посмотрела прямо на него, а затем перевела взгляд на мужчину в маске, который сидел в глубоком кресле в тени.

— Кто меня оперировал? — в лоб спросила она, игнорируя присутствие начальника охраны. — Кто накладывал швы? Не ври мне, что приехал врач, за такое время никто бы не успел. Этот шов делал мастер. Кто это был?

Она перевела тяжелый взгляд на своего похитителя, ожидая ответа. В кабинете повисла тяжелая пауза. Леон переглянулся с боссом, не зная, стоит ли отвечать на такой дерзкий допрос.

— Я, — коротко ответил Арно, даже не шелохнувшись. Его голос из-под маски прозвучал обыденно, будто он говорил о погоде, а не о сложной полостной операции.

Эмма замерла. Она смотрела на его огромные ладони, на эти грубые пальцы, которые еще вчера сжимали её челюсть, и в голове не укладывалось, как этот зверь мог обладать такой ювелирной точностью. В ней вспыхнула новая волна ярости — ей казалось, что он издевается над ней, присваивая себе даже это мастерство.

— Лжец! — выплюнула она. — Ты — мясник. Ты умеешь только ломать, а не чинить. Ты не мог этого сделать!

В один шаг она преодолела расстояние до его кресла. Леон дернулся, чтобы перехватить её, но Арно лишь слегка поднял руку, останавливая его. Эмма, не помня себя от унижения, что обязана жизнью ему, замахнулась и со всей силы влепила ему звонкую пощечину по маске.

Звук удара эхом разнесся по кабинету. Голова Арно лишь слегка повернулась. Леон сзади шумно выдохнул, его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета — за такое в их мире убивали на месте.

Арно медленно повернул голову обратно. Он не вскочил, не ударил в ответ. Он просто смотрел на неё сквозь прорези черного пластика.

— Вторая пощечина за два дня, Эмма, — произнес он пугающе спокойным тоном. — Ты начинаешь злоупотреблять моим терпением. Верить мне или нет — твое право. Но этот «мясник», как ты выразилась, знает анатомию твоего тела теперь лучше, чем ты сама. И швы на твоем боку — прямое тому доказательство.

Он медленно встал, возвышаясь над ней, и Эмма невольно отступила на шаг.
— Если хочешь убедиться в моей квалификации, можешь завтра проэкзаменовать меня по любому разделу хирургии. А сейчас — пошла в комнату. Леон, проводи её. И если она снова попытается сбежать или поднять руку — посадишь на цепь. Мне надоело быть снисходительным к пациенту, который так рвется в морг.