Тайна школьной влюбленности

27 марта, того же дня

Дмитрий переступил порог и на мгновение замер.

Квартира выглядела иначе, чем в прошлый раз. Тогда здесь царил идеальный порядок, пахло деревом и ванилью. Теперь — в прихожей валялись кроссовки, на вешалке висела влажная куртка, а из приоткрытой двери кухни тянуло сладковатым запахом мятного чая и... чего-то ещё. Лекарствами. Потом. Усталостью, которая въелась в стены.

Тим, пошатываясь, побрёл вперёд, держась за стену.

— Кухня там, — кивнул он в сторону двери и тут же поправился: — То есть я хотел сказать... вы знаете, где кухня. Вы уже здесь были.

Он запнулся, опустил взгляд, и Дмитрий заметил, как заалели кончики его ушей. Ситуация была нелепой. Учитель, который пришёл к больному ученику, стоял в его прихожей, сжимая в руках чай и лекарства, и не знал, куда себя деть.

— Давай я сам, — сказал Дмитрий, делая шаг вперёд. — Ты сядь. Где у тебя кружки?

Тим моргнул, удивлённый тем, что им командуют в его же квартире, но перечить не стал. Он доковылял до маленького кухонного диванчика и буквально рухнул на него, привалившись плечом к стене.

— В шкафу слева от мойки, — ответил он, прикрывая глаза. — Чайные чашки там. Мама в прошлом году привезла из Турции, они с жёлтыми цветочками...

Дмитрий открыл шкаф и замер.

Кружки и правда были красивыми — белый фарфор, ручная роспись, крошечные жёлтые тюльпаны по краям. Он выбрал две, поставил на стойку, заварил зелёный чай, который принёс с собой, и ещё раз посмотрел на Тима.

Тот сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову и подставив лицо тусклому мартовскому солнцу, которое просачивалось сквозь грязноватое окно. Свет падал на его бледную кожу, на влажные синие пряди, на длинные ресницы, которые подрагивали, когда он дышал.

Дмитрий поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Слишком пристально.

Он отвёл взгляд, поставил кружку на стол и сел напротив.

— Хороший чай, — сказал он, нарушая тишину. — У тебя мама любит такие вещи? Ты говорил, что она делает картины...

Тим открыл глаза. Чуть улыбнулся — слабо, одними уголками губ.

— Да. Она вообще любит всё красивое. И чтобы в доме было уютно. — Он замолчал, глядя на кружку. — Я, наверное, поэтому и хотел, чтобы вы пришли в прошлый раз. Чтобы вы увидели... что я не просто так.

— Что значит «не просто так»? — осторожно переспросил Дмитрий.

Тим провёл пальцем по краю чашки, обжигаясь, но не отдёргивая руку.

— Ну... я думал, вы считаете меня обычным. Из тех, кому всё равно на историю, кто списывает и шумит на уроках. А вы... вы всегда смотрели на меня как-то иначе. Сейчас я понимаю, что это, наверное, просто показалось.

Дмитрий молчал.

Ему хотелось сказать, что не показалось. Что он и правда смотрел на Тима иначе — ещё до того, как перевернул ту проклятую фотографию. Что замечал его даже тогда, когда не должен был замечать. Что ему нравилось, как Тим слушает, чуть наклонив голову, и как поправляет волосы, когда думает над ответом.

Но он не сказал ничего из этого.

— Ты не был бы обычным, даже если бы списывал, — наконец выговорил он. — Но дело не в том, что я «иначе смотрю». Дело в тебе. Ты — интересный. И это не комплимент. Это просто факт.

Тим поднял на него глаза. И в этих синих, лихорадочно блестящих глазах мелькнуло что-то — надежда, удивление, или просто слабость, из-за которой он не мог скрывать свои чувства.

— Даже после того фото? — хрипло спросил он.

Повисла тишина.

Дмитрий сжал свою кружку так сильно, что побелели костяшки.

— Тим, — сказал он тихо, — я не знаю, что ты себе надумал за эту неделю. Но я ничего не изменил. Вообще. То, что я увидел, — это просто часть тебя. И ты, — он запнулся, подбирая слова, — ты не должен был бояться, что я буду думать о тебе иначе. Потому что я и не думал. Я же не классный руководитель, чтобы обсуждать твою личную жизнь.

Тим усмехнулся — горько, почти зло.

— Да. Вы просто учитель истории. Который пришёл с чаем и лекарствами к больному ученику, хотя у него есть свои дела. Вы просто учитель, который носит мой шарф. — Он кивнул на клетчатую ткань, всё ещё повязанную на шее Дмитрия. — Вы просто учитель, который не может перестать краснеть, когда я смотрю на него.

Дмитрий вспыхнул.

Его щёки залило жаром, и он почувствовал, как предательски запылали уши. Он хотел что-то ответить, огрызнуться, сказать, что это наглость — так разговаривать с учителем. Но слова застряли в горле.

Потому что Тим был прав.

— Ты... — начал Дмитрий и замолчал.

А потом — не знал, зачем это делает, — он медленно снял шарф и положил его на стол между ними.

— Ты прав, — выдохнул он, не глядя на Тима. — Я ношу его не потому, что холодно. Я ношу его, потому что на нём остался твой запах. И потому что, когда я вдыхаю его, мне кажется, что ты всё ещё где-то рядом. Даже в пустом классе. Даже когда тебя нет.

Тим не дышал.

Он сидел неподвижно, глядя на шарф, потом на Дмитрия, и в его глазах была такая смесь надежды и ужаса, что Дмитрию захотелось встать и выбежать из кухни.

Но он не побежал.

— Я не знаю, что это, — продолжал Дмитрий, и голос его дрогнул. — Я не знаю, почему я здесь. Почему я не ушёл сразу, как только передал лекарства. Почему я думаю о тебе каждую ночь, хотя это неправильно. Ты — ученик, я — учитель. Это граница, которую нельзя переступать.

— А вы уже переступили, — тихо сказал Тим. — В тот момент, когда взяли мою фотографию. Не захотели — взяли. И я думал, что вы меня презираете. Но вы не презираете. Вы... — он не договорил, закусил губу.

Дмитрий поднял на него глаза.

И в этот момент Тим пошатнулся — резко, будто его ударило током. Он схватился за край стола, но пальцы соскользнули, и он начал заваливаться вперёд.

Дмитрий вскочил.

— Тим! — он обогнул стол за мгновение и подхватил его за плечи, почти прижимая к себе. — Ты как? Тим?

Тим тяжело дышал, прислонившись лбом к плечу Дмитрия. Он дрожал, и его кожа под пальцами Дмитрия была горячей, как печка.

— Просто... голова закружилась, — прошептал он. — Всё хорошо... Сейчас пройдёт...

— Ничего не хорошо, — отрезал Дмитрий. Его руки скользнули под колени Тима, и он рывком поднял его на руки.

— Вы... вы серьёзно? — выдохнул Тим, вцепившись в плечи учителя. — Я тяжёлый...

— Не перечь, — буркнул Дмитрий и спеша понес Тима в его комнату.

Он двигался быстро, стараясь не думать о том, как естественно лежит голова Тима у его плеча, как горячее дыхание касается шеи, как пальцы Тима вцепились в его водолазку. И вдруг Дмитрий понял: он никогда не держал никого так близко. Никого. За двадцать четыре года.

— Сильно кружится? — спросил он, присаживаясь на край кровати.

— Теперь нет, — соврал Тим. Он смотрел на него с благоговением, словно Дмитрий только что совершил подвиг. — Вы... вы меня понесли. Как в кино.

— Дурак, — беззлобно сказал Дмитрий, поправляя одеяло. — Тебе нужно есть и спать. А не шутить.

— Вы останетесь? — вдруг спросил Тим.

Голос его дрогнул — в нём не было кокетства или вызова. Только искренний, почти детский страх, что он останется один.

Дмитрий молчал.

Он смотрел в потолок, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого вопроса.

— Я посижу, пока ты не заснёшь, — наконец сказал он. — Но потом я уйду. Ты понимаешь?

— Понимаю, — тихо ответил Тим. — Я не хочу, чтобы вам было плохо из-за меня.

Дмитрий взял его руку — просто так, почти неосознанно — и сжал в своей ладони.

— Ты не можешь сделать мне плохо, — сказал он. — Ты просто... ты просто сделал мою жизнь немного сложнее. А я, кажется, не против.

Тим улыбнулся — робко, до ушей, с влажным блеском в глазах.

— Спокойной ночи, Дмитрий Николаевич, — прошептал он.

— Я же сказал — я посижу, — буркнул учитель, но не отпустил его руку.

Тим закрыл глаза, и уже через пять минут его дыхание стало ровным и спокойным.

Дмитрий сидел на краю кровати, держа его за руку, и смотрел в окно, за которым медленно опускались мартовские сумерки. Где-то за стеной работал телевизор, внизу на улице лаяла собака, а он сидел и держал за руку ученика. Своего ученика. Мальчишку, который был всего на семь лет младше его.

«Семь лет, — подумал Дмитрий. — Всего семь. В другой жизни мы могли бы...»

Он не договорил мысль. Потому что не знал, что там, в другой жизни, могло бы быть. Но здесь, в этой, он сидел на краю чужой кровати, сжимал горячую ладонь Тима и понимал: он не хочет уходить.

Рука Тима дрогнула во сне, и пальцы чуть сжались, будто он боялся, что Дмитрий исчезнет. Дмитрий задержал дыхание, а потом медленно в

Выдохнул, позволяя себе просто быть здесь.

«Я посижу ещё немного, — сказал он себе. — Ещё пять минут. А потом уйду».

Но он знал, что врёт.