Тайна школьной влюбленности

28 марта, вторник

Тим открыл глаза и понял, что впервые за полторы недели чувствует себя почти человеком.

Голова была лёгкой, тело перестало ломить, а влажная от ночного пота футболка уже высохла. Он прислушался к себе — никакой дрожи, никакого озноба. Только слабость, но та была приятной, как после долгого, тяжёлого сна, из которого наконец-то удалось выбраться.

Он потянулся и вдруг замер.

На тумбочке рядом с кроватью стояла кружка с остывшим зелёным чаем. А рядом — пустой блистер от жаропонижающего.

Тим сел и оглядел комнату. Всё было так же, как вчера: постеры на стенах, светодиодная лента, плюшевый Кенни на тумбочке. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, почти невесомое.

А потом он вспомнил.

Дмитрий. Горячие руки, которые подхватили его, когда он падал. Сильные пальцы, сжимающие его ладонь. Голос, который шептал: «Я посижу, пока ты не заснёшь».

Тим прикрыл глаза и улыбнулся — сам себе, в пустоту комнаты. Глупая, широкая, до ушей улыбка.

Он встал с кровати и побрёл на кухню. Ноги слушались лучше, чем вчера, но голова всё ещё слегка кружилась от резких движений. Он держался за стену, обходя знакомые углы, и уже на пороге кухни замер.

На столе стояла тарелка.

Стопка блинов — ровных, золотистых, слегка присыпанных сахарной пудрой. Рядом — маленькая записка, сложенная пополам. Тим подошёл ближе, взял её дрожащими пальцами и развернул.

Тим перечитал записку три раза. Потом четвёртый. Потом прижал её к груди, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное, отчего хочется то ли смеяться, то ли плакать.

Он сел за стол и взял блин. Блин был тёплым — Дмитрий, наверное, испёк их утром, перед уходом. Тим откусил кусочек и почувствовал, как по телу разливается тепло. Сахарная пудра таяла на языке, и он закрыл глаза, представляя, как Дмитрий стоял у этой плиты, как переворачивал блины, как пытался не разбудить его.

«Он остался. Он испёк мне блины. Он написал записку».

Тим улыбнулся и доел блин. Потом ещё один. И ещё. Он не мог остановиться, потому что каждый кусочек был маленьким напоминанием о том, что Дмитрий был здесь. Что он не ушёл сразу, что он сидел рядом и держал за руку.

Тим взял телефон и написал Дане.

Тим: Дань, я жив. Температура спала. Спасибо за вчерашнюю помощь.

Даня: Не мне спасибо. Это Дмитрий Николаевич приехал, я просто адрес дал. Ты как?

Тим: Отлично. Прямо очень отлично. Я тебе потом всё расскажу, ладно?

Даня: Хорошо. Выздоравливай, а то без тебя скучно.

Тим отложил телефон и поднялся. Надо было позвонить врачу.

Он нашёл номер в списке контактов и набрал. Через несколько гудков ответила медсестра, и Тим коротко объяснил ситуацию. Ему сказали прийти сегодня, к обеду, чтобы получить справку.

«Значит, через два дня буду в школе», — подумал он. И сердце пропустило удар.

Он представил, как войдёт в класс. Как увидит Дмитрия. Как тот посмотрит на него — с этой своей лёгкой, смущённой улыбкой. Как, возможно, они снова окажутся рядом.

Тим помотал головой, прогоняя слишком яркие картинки, и взял телефон.

В этот момент пришло уведомление от Юли.

Юля: Тим! Ты жив? Мы вчера без тебя чуть танец не завалили. Завтра приходи, надо повторить, а то совсем позор будет.

Тим: Я завтра в больницу. Будем надеяться, что в понедельник выйду. Я напишу,если что.

Юля: Договорились. Я к тебе приду, всё покажу.

Тим улыбнулся. Юля была лучшей подругой — всегда рядом, всегда поддерживала. С ней можно было говорить о чём угодно. Даже о том, о чём с другими нельзя.

После обеда к Тиму пришла Юля.

Она ворвалась в квартиру, как маленький ураган, — с громким смехом, с пакетом фруктов и с упрёками, что он пропал на целую вечность.

— Ты выглядишь нормально, — сказала она, внимательно разглядывая Тима. — Даже лучше, чем обычно. Бледность тебе идёт, что ли?

Тим усмехнулся.

— Мне кажется, я просто выспался.

Они перешли в гостиную, и Юля включила музыку на телефоне. Танец к выпускному они готовили уже месяц, но некоторые движения всё ещё давались с трудом. Юля была ведущей, а Тим — вторым, и они двигались в такт, повторяя связку за связкой.

Тим старался. Он действительно старался. Но мысли то и дело улетали в сторону — к записке, к блинам, к тёплой ладони, которая сжимала его руку.

Юля остановилась, уперев руки в бока.

— Тим, — сказала она, прищурившись. — Ты сейчас танцуешь или витаешь в облаках?

Тим замер.

— Я танцую, — соврал он.

— Нет, — отрезала Юля. Она подошла ближе и заглянула ему в глаза. — Я знаю тебя сто лет. Ты сияешь. Ты вчера писал, что тебе плохо, а сегодня — прямо светишься. Что случилось?

Тим опустил взгляд, чувствуя, как краснеют уши. Он не хотел говорить. Не мог. Это было слишком личное, слишком хрупкое.

Но Юля была лучшей подругой. И она не отстала бы.

— Это... — начал он и замолчал. — Это связано с Дмитрием Николаевичем.

Юля моргнула.

— С нашим учителем истории?

— Да. — Тим закусил губу. — Он вчера пришёл ко мне. Принёс лекарства. Остался, когда я почти упал в обморок. И... — он запнулся, подбирая слова. — Я думаю, ему не всё равно. На меня. Я думаю, я ему нравлюсь. И я... я тоже.

Юля молчала долгую секунду. Потом выдохнула и села на диван, похлопав рядом с собой.

— Рассказывай всё, — сказала она тихо. — С самого начала.

Тим сел рядом и заговорил. Он рассказывал о том, как Дмитрий впервые пришёл к ним домой, как случайно увидел фотографию, как забрал шарф. Про вчерашний вечер — как Дмитрий нёс его на руках, как сидел на краю кровати, как испёк блины и оставил записку. Про то, что впервые за долгое время он чувствует себя нужным. Не просто учеником, не просто другом. А тем, о ком кто-то заботится.

Юля слушала не перебивая. Когда Тим закончил, она тяжело вздохнула.

— Тим, — сказала она осторожно. — Ты понимаешь, что это непросто? Он учитель. А ты ученик. Если кто-то узнает...

— Я знаю, — перебил Тим, и голос его дрогнул. — Я всё знаю. Но я не могу это контролировать. Он — первый, кто посмотрел на меня не как на ребёнка. Кто увидел меня. По-настоящему.

Юля помолчала, а потом взяла его за руку.

— Я за тебя рада, — сказала она. — Правда. Просто будьте осторожны. Оба.

Тим кивнул, чувствуя, как горло сдавливает благодарность.

— Спасибо, — прошептал он.

Юля улыбнулась и хлопнула его по плечу.

— Ладно, давай ещё раз этот поворот. А то на выпускном мы будем выглядеть как два идиота.

Они станцевали ещё раз. И ещё. Тим танцевал лучше — как будто внутри него зажгли свет, и этот свет разгонял усталость и слабость.

Когда на улице стемнело, Юля собралась уходить.

— Проводи меня, — попросила она. — А то темно уже, а я боюсь темноты.

— С каких пор ты боишься? — усмехнулся Тим.

— С сегодняшних. — Она надела куртку. — Пошли.

Они вышли из подъезда и зашагали по вечерним улицам. Мартовский воздух был сырым и холодным, но Тим почти не чувствовал холода. Он шёл, засунув руки в карманы, и улыбался своим мыслям.

Юля жила в соседнем квартале. Они дошли до её дома, обнялись на прощание, и Тим развернулся, чтобы идти обратно.

Он возвращался медленно, не торопясь. Дышал весенним воздухом, слушал, как где-то вдалеке лает собака, как шуршат шины по мокрому асфальту.

А потом он его увидел.

На скамейке у его подъезда сидел парень. В тусклом свете уличного фонаря Тим сразу узнал эту копну рыжих волос — таких ярких, что они казались языками пламени даже в темноте. Длинные ноги в узких джинсах, куртка-косуха, которую Тим помнил на ощупь. Он сидел, опустив голову, и когда Тим подошёл ближе, поднял глаза.

Юра.

Тим замер. Сердце пропустило удар — на этот раз не от волнения, а от неожиданности. Рыжая копна, которую он когда-то любил запускать пальцами, теперь выглядела чужой. Как и всё остальное.

— Привет, — сказал Юра, и голос его звучал тихо, почти виновато. — Я ждал тебя.

Тим не знал, что сказать. Он стоял, сжимая руки в карманах, и смотрел на того, с кого когда-то началась его история. На того, кто оставил после себя только фотографию в рамке и горький осадок в душе.

— Ты как? — спросил Юра, вставая со скамьи. — Я слышал, ты болел.

— Нормально, — выдавил Тим. — Уже лучше.

Они стояли друг напротив друга в тусклом свете уличного фонаря. Рыжие волосы Юры казались почти чёрными в темноте, но Тим помнил, какими они были на солнце — огненно-медными, как осенние листья. Помнил, как гладил их, как вдыхал запах дешёвого шампуня, который Юра почему-то любил.

Всё это было раньше. В другой жизни.

— Я хотел поговорить, — сказал Юра, делая шаг вперёд. — Ты не отвечал на мои сообщения. Я думал, мы могли бы...

— Не надо, — перебил Тим. Голос его дрогнул, но он сжал зубы и продолжил: — Не надо. Просто не надо.

Юра замер, глядя на него с чем-то похожим на боль. Его рыжие волосы качнулись от ветра, и Тим на секунду задержал взгляд на них — в последний раз.

— Тим, я...

— Я сказал — не надо, — повторил Тим, отступая на шаг. — Всё закончилось. Ты сам это выбрал.

Он обошёл Юру и направился к подъезду, чувствуя, как дрожат руки. Он не обернулся. Потому что знал: если обернётся, то снова поддастся. А он больше не хотел поддаваться.

За спиной послышался тихий вздох, потом шаги, которые удалялись. Рыжая копна исчезла в темноте, и Тим выдохнул — с облегчением, с болью, с чем-то средним.

Он вошёл в подъезд и прислонился спиной к стене, закрыв глаза. Сердце колотилось, как сумасшедшее, но внутри было странное спокойствие.

«Я не хочу возвращаться, — подумал он. — Я хочу только вперёд. К нему».

Он поднялся на свой этаж, открыл дверь, и первое, что увидел — чистую тарелку на столе, которая так и стояла с утра. Записка Дмитрия лежала рядом. Тим взял её, перечитал в сотый раз, и улыбнулся.

Завтра он пойдет в больницу.

После завтра пойдет в школу.

И он знал, что улыбнётся ему — так, как ещё никому не улыбался.

---

Конец 11-й главы

---