Тайна школьной влюбленности

27 марта, понедельник

В приоткрытые окна класса дул свежий мартовский ветерок, развивая и щекоча пшеничную, слегка отросшую чёлку Дмитрия. Он машинально провёл рукой по волосам, убирая их со лба, и обвел взглядом ряды парт.

— Кто сегодня отсутствует? — голос прозвучал сухо, даже для него самого.

Староста Оля, короткостриженая и деловая, заглянула в свой блокнот и начала загибать пальцы:

— Демидов Влас, Аксёнов Сеня и... — она на секунду замялась, — Агеев Тимофей.

Дмитрий почувствовал, как внутри что-то сжалось.

Он снова посмотрел на пустую третью парту у окна. Там, где обычно сидел Тимофей, аккуратно сложив тетрадь под углом и положив ручку поперёк, как будто вот-вот вернётся. Но не возвращался. Уже полторы недели.

«С прошлого вторника. Он пропустил целую неделю и ещё эти выходные... Одноклассники говорят — заболел, но разве можно столько времени мучиться от простуды? Или ему... неловко? После того случая?»

Дмитрий закусил губу, вписывая в журнал «н» напротив фамилии Агеева. Он делал это уже шестой день подряд, и каждый раз рука на секунду замирала, будто надеясь, что фамилия сама собой превратится в отметку.

Он не был классным руководителем. У него не было обязанности следить за Тимофеем, звонить родителям, выяснять причины отсутствия. И всё равно он замечал. Каждый день. Каждый урок.

Ему было не менее стыдно, чем Тимофею. Даже больше. Ведь это он, взрослый человек, учитель, не удержался и взял чужую фотографию. Перевернул её, как будто имел на это право. Дмитрий прекрасно понимал: не стоило тогда трогать ту рамку. Но любопытство пересилило, и теперь он расплачивался за это странной, липкой тревогой, которая не отпускала его уже больше недели.

Он снял очки, потёр переносицу и громко произнес:

— Сейчас я проверю ваши пробники по истории, и не дай бог в классе будет шум!

Класс притих. Но Дмитрий знал — это ненадолго. Одиннадцатый «А» не умел молчать дольше получаса.

---

Так и вышло.

Уже через тридцать минут ребятня разносила кабинет: двое парней с задней парты кидали самолётики, за ними летели комья бумаги, кто-то заливался звонким смехом, кто-то бурно обсуждал вчерашнюю вечеринку. Хаос нарастал, как снежный ком, и Дмитрий чувствовал, как голова начинает гудеть от перекрёстных голосов.

— Так, одиннадцатый «А»! — рявкнул он, срываясь на непривычно резкий тон. — Вы как дети малые, ну сколько можно? Вам сразу двойки ставить или к директору на проверку относить?

Тишина наступила мгновенно. Класс виновато замер, кто-то спрятал бумажный самолётик под парту.

— Ну Дмитрий Николаевич! — грустно хором протянули ученики.

— Хоть малейший звук! — пригрозил учитель, снова надевая очки. — Или будете весь урок писать эссе «Почему я не умею себя вести на уроке истории».

Он погрузился в работу, слыша лишь редкое шуршание страниц. Но мысли всё равно уходили в сторону — к третьей парте у окна, к синим волосам и испуганному взгляду в дверном проёме.

---

ТИМ

За эти полторы недели Тимофей успел возненавидеть собственную квартиру.

Из-за постоянно меняющейся температуры он просыпался каждые два часа, мерил температуру, пил парацетамол, снова засыпал и просыпался от озноба. Постельное бельё пахло потом и мятным чаем, которым он заливал лекарства. Казалось, этот запах въелся в подушку навсегда.

К утру пятницы ему стало немного лучше. Он даже подумал, что в понедельник сможет выйти. Но потом вспомнил тот вечер. Вспомнил, как Дмитрий стоял в его комнате, как перевернул ту рамку, как смотрел на фотографию. И внутри снова стало холодно и тоскливо.

Он мог бы прийти в школу ещё в прошлый четверг, когда температура упала до 37.2. Но каждый раз, собираясь с силами, он вспоминал лицо Дмитрия — растерянное, смущённое, будто Тимофей его в чём-то разочаровал. И градусник снова полз вверх.

Он болел не телом. Он болел стыдом.

В понедельник утром Тим взял телефон, разблокировал его и уставился на число. 27 марта.

«Обалдеть. Полторы недели. Я пропустил целую неделю и ещё эти выходные... Ску-у-учно-о-о»

Он зашёл в Telegram, открыл классную группу, где обсуждали домашку в обход учителей, и написал:

Тим: Все живы? Что по истории на завтра?

Через минуту пришёл ответ от Дани:

Даня: Ты жив! А я уж думал, ты в коме! Давай приеду сегодня, занесу задания.

Тим: Ага, давай. И таблетки захвати, у меня всё кончилось.

Он отложил телефон и уставился в потолок.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я пойду в школу. Выйду из этой чёртовой квартиры. И посмотрю на него... на Дмитрия Николаевича. И, может быть, если он посмотрит на меня так же, как тогда... я пойму, что делать.»

Но к обеду столбик ртутного градусника упёрся в 38.7, и все планы рассыпались в прах.

Тело ломило, голова кипела, мысли путались. Он поднялся с кровати — с трудом, держась за стену — и побрёл на кухню, открывая шкафчик с лекарствами. Серебристые пластины с таблетками валялись в беспорядке, но нужных — жаропонижающих — не было. Тим перебрал их дважды, а потом раздражённо отодвинул все в сторону и схватил телефон.

Он набрал Дани. Тот не отвечал. Тим сбросил, набрал снова.

— Алло? — голос Дани звучал встревоженно. — Тим, ты чего?

— Лекарства кончились, — выдохнул Тим, приваливаясь спиной к холодильнику. — Я тебе в субботу писал, ты не отвечал...

— Прости, я с братом сидел, родителей не было, — виновато ответил Даня. — Ты как вообще? Температура?

— Под сорок. — Тим сглотнул. — Дань, ты можешь прийти? Я не могу встать...

— Блин... — Даня замялся. — Слушай, у меня ещё четыре урока. Я только после школы освобожусь. Ты продержишься?

— Два часа, что ли? — прошептал Тим, чувствуя, как к глазам подступают слёзы от слабости и обиды. — Ладно. Терпи. Я продержусь.

— Тим, ты только не отключайся, ладно? Я как освобожусь, сразу приеду.

— Хорошо.

Он сбросил вызов и, закутавшись в клетчатый плед со звёздочками, лёг обратно в кровать. Закрыл глаза. Начал считать овец.

«Одна... две... три...»

Он знал, что температура давно спала бы, если бы он перестал нервничать. Но каждый раз, закрывая глаза, он видел ту фотографию. И свои руки, которые выхватывают её у Дмитрия, словно прячут что-то постыдное.

«Пятьдесят три... пятьдесят четыре...»

Тим зарылся носом в подушку и сжал пальцами её край.

— Дурак, — прошептал он в темноту собственных век. — Просто дурак.

---

ДМИТРИЙ

За прошедшие полторы недели в школе ничего не изменилось, кроме разве что его собственного состояния. Он стал чаще смотреть на дверь, чаще отвлекаться, чаще ловить себя на том, что ищет синюю макушку в коридоре. Одиннадцатый «А» он прощал почти всё.

Потому что в том классе была третья парта у окна. Пустая.

Что удивляло его самого, так это то, что за все это время он не мог перестать думать о Тимофее. Не просто о «ситуации» — о нём. О том, как он смотрел тогда в проёме двери, с этим испуганным, почти детским взглядом. О том, как он нервно заправил синюю прядь за ухо.

О том, как легко отдал свой шарф.

Дмитрий надел поверх тёмно-зелёной водолазки чёрное пальто и, поколебавшись секунду, повязал клетчатый шарф. Тот самый. Он зарылся носом в мягкую ткань и вдруг почувствовал слабый, почти ускользающий запах парфюма Тима. Что-то цитрусовое и одновременно терпкое, как морская соль. Дмитрий замер на мгновение, чувствуя, как в груди кольнуло острой, незнакомой тоской. Стыд? Или что-то другое?

Он помотал головой, прогоняя дурацкие мысли, и собрал стопку тетрадей, чтобы проверить их дома. Уроки закончились, и он собирался уходить, когда в дверях кабинета столкнулся с Даней.

— Ещё раз здравствуйте, Дмитрий Николаевич, — без особого энтузиазма проговорил короткостриженый парень. — Я, кажется, телефон у вас оставил, когда мы писали пробник в прошлый раз.

— Проходи, — коротко ответил Дмитрий, отступая назад, чтобы пропустить ученика.

Даня прошёл к учительскому столу, пошуршал рукой в одной из полок, где валялись забытые вещи, и вытащил смартфон. Покрутил его в воздухе, давая знак, что нашёл.

В этот момент телефон завибрировал. На экране большими буквами загорелось имя: «Тим».

Дмитрий напрягся, сам не зная почему. Он замер у двери, делая вид, что проверяет что-то в сумке, но на самом деле прислушивался.

Даня ответил на звонок. Дмитрий слышал лишь обрывки, потому что стоял слишком далеко, но голос Дани стал встревоженным:

— ...температура опять?... ...четыре урока... потом приеду... Ты же знаешь, родители убьют, если я ещё раз прогуляю в этом месяце...

Пауза. Даня закинул голову назад и тяжело вздохнул, глядя в потолок.

И тут его взгляд упал на Дмитрия.

Они встретились глазами. И Даня, не говоря ни слова, задал немой вопрос. В этом взгляде читалось отчаяние и надежда одновременно.

Дмитрий понял. И, сам не веря себе, кивнул.

— Ладно, Тим, — сказал Даня в трубку, стараясь говорить бодрее. — Сейчас будет тебе спасение. — Он сбросил вызов и обернулся к учителю. — Вы серьёзно? Но вы же не классный, вам не обязательно...

— Адрес давай, — отрывисто бросил Дмитрий, пряча руки в карманы пальто. — И ключи, если есть.

Даня на секунду замялся, но потом коротко кивнул и начал быстро диктовать адрес.

Время было около половины второго.

Дмитрий стоял на лестничной клетке перед дверью квартиры Тима. В руке он сжимал блистер с жаропонижающим, купленный по дороге, и пачку зелёного чая — на всякий случай. Он чувствовал себя нелепо. Учитель истории, который всего-то ведёт у них несколько уроков в неделю, и вдруг бегает с лекарствами к ученику, которого едва знает. Как будто он неравнодушен. Как будто...

«Я просто хочу загладить вину, — сказал он себе строго. — Только это. Ничего больше».

Он нажал на звонок.

За дверью послышалось босиковое шлёпанье по кафелю. Потом задержка, будто тот, кто шёл, внезапно засомневался. Щелчок замка.

Дверь открылась.

Тим стоял на пороге в растянутой серой футболке и домашних штанах, с влажными синими волосами, прилипшими к вискам. Бледный, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Он моргнул, глядя на учителя, как на привидение.

— Сто восемьдесят первая овечка... — прошептал он хрипло. — Я уже сбился, но вроде... Вы?

Голос сорвался на хрип. Тим кашлянул, прикрывая рот ладонью, и отступил на шаг, врезавшись плечом в дверной косяк.

Дмитрий сделал шаг вперёд, инстинктивно протягивая руку:

— Тихо, тихо. Я пришёл просто... Даня попросил. У него уроки, он не мог сам.

Тим смотрел на него широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде было столько растерянности и почти детского страха, что у учителя сжалось горло.

— Но вы не должны были, — выдохнул Тим. — Вы же не классный... вы просто ведёте у нас историю. Зачем вам...

— Я должен был, — сказал Дмитрий. И тут же понял, что прозвучало это слишком искренне. Он отвёл взгляд, уставившись на плинтус. — Ты болел полторы недели. Я... мы волновались. Одноклассники твои. Даня.

— А вы? — переспросил Тим. И в этом коротком вопросе прозвучало столько надежды, что Дмитрий почувствовал, как его собственные уши начинают краснеть.

Он поднял глаза.

— Я тоже, — сказал он тихо. — Я волновался.

Тим сглотнул. Медленно, будто боялся спугнуть, он протянул руку к блистеру. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Дмитрий почувствовал, что у Тима горячая, влажная кожа.

— Проходите, — прошептал Тим, отступая в коридор и жестом приглашая войти. — Только... — он замялся, опуская взгляд. — В прошлый раз вы сбежали, даже не попробовав чай. Я тогда подумал, что вам не понравилось. Или что я вам не понравился. — Он поднял глаза и слабо улыбнулся. — Сегодня я постараюсь. Заварю так, чтобы вы не захотели уходить.

Дмитрий почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Хорошо, — сказал он, переступая порог. — Я никуда не тороплюсь.