Снежная королева

Аннабель замерла, не сводя глаз с Адель. Дождь за окном, казалось, притих, словно и он затаил дыхание в ожидании её слов. Адель сцепила пальцы, будто пытаясь удержать рвущиеся наружу воспоминания, и заговорила – медленно, взвешивая каждое слово:

— Четыре года назад, — начала она, — меня отправили в «Оникс». Верхушка решила, что месяц в закрытом учреждении пойдёт мне на пользу: «привьёт дисциплину», «научит уважать авторитет».

Бель подалась вперёд, внимательно слушая. Её взгляд больше не был затуманен отчаянием – в нём читалась острая сосредоточенность.

— Ты никогда не упоминала об этом.

— Не упоминала, — кивнула Адель. — Потому что стыдно было. Потому что я поверила: это я виновата. Что я заслужила оказаться там. Но теперь я вижу... всё было спланировано.

Она закрыла глаза, и перед ней всплыли картины прошлого: массивные железные ворота «Оникса», шеренги подростков с потухшими глазами, наставники в чёрных мантиях, чьи голоса звучали, как приговор.

— Ну, как ты уже знаешь, в «Ониксе» не учат дисциплине, — продолжила Адель, усмехнувшись, — Там ломают. И на тот момент меня тоже сломали.

Бель невольно сжала край пледа.

— Ритуалы, — прошептала она. — Те самые, что мы видели в архиве. Они не просто так выбрали нас. Ты уже была подготовлена. Печать начала формироваться ещё тогда.

— Да, — подтвердила Адель. — Они не ставили цель сразу подчинить нас. Они готовили почву. Медленно, методично приучали нас к мысли, что наша воля – ничто по сравнению с «высшей целью».

Она вздрогнула, вспоминая. В памяти всплыл холодный зал с зеркальными стенами, где они стояли в кругу, повторяя слова, смысл которых не понимали, но от которых по коже бежали мурашки. Тогда она думала, что это проверка на стойкость. Теперь знала правду.

Аннабель молча кивнула, и в её глазах мелькнуло что‑то знакомое – не сочувствие, а понимание, глубокое и личное.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим, Дель.

— Спасибо, — тихо ответила Адель. — Раньше я боялась даже вспоминать об этом. Казалось, если начну говорить – всё накроет с головой, я просто не справлюсь.

— Понимаю, — Бель села рядом и осторожно взяла подругу за руку. - Я тоже там была, — произнесла она. — Около месяца. Меня отправили туда после того, как моих родителей забрали из‑за «повышенной опасности». По ошибке, как потом выяснилось. Но к тому моменту я уже оказалась в «Ониксе».

Адель удивлённо подняла голову:

— Ты тоже не рассказывала про это...

— Конечно, не говорила, — горько усмехнулась Бель. — Кто признается, что его сочли настолько опасным, что отправили в эту фабрику послушных марионеток? Да ещё и из‑за ошибки, которая сломала всю мою жизнь. Но теперь всё встаёт на свои места. Печать начала формироваться у нас обеих ещё там. Мы просто не понимали этого.

— Да, — Адель медленно выдохнула. — Они не ставили цель сразу подчинить нас. Они готовили почву.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя. Девушки сидели друг напротив друга, разделённые годами молчания и общим тяжёлым опытом.

Бель первой нарушила молчание:

— Знаешь, я всегда думала, что схожу с ума. Что те ночные кошмары, чувство, будто за мной кто-то наблюдает, – это последствия стресса. Я винила во всём ту ошибку с родителями, переезды, вечное чувство вины.

— Я понимаю, — отозвалась Адель, сжимая в ладонях чашку с остывшим чаем. — Я каждую ночь просыпалась от ощущения чужих рук на плечах. Думала, что это моя расплата за то, что я позволила себя сломать.

— Они не просто ломали, — Бель резко поднялась и подошла к окну, вглядываясь в мутную пелену дождя. — Они вкладывали что-то в пустоту. Я думала, это просто дурацкие психологические практики, чтобы сломить сопротивление.

Адель вздрогнула. Её пальцы побелели, сжимая кружку.

— «Твои мысли – это шум, который мешает услышать истинный голос», — процитировала она фразу из своего прошлого. — Наставница говорила это каждое утро. Мы должны были медитировать, очищая разум. А на самом деле, они просто расчищали место.

— Для печати, — закончила за неё Бель, обернувшись. — Значит, проект был запущен давно. Мы с тобой – не первый и, боюсь, не последний эксперимент. Вопрос в том, кто стоит за этим? Кто собрал информацию о нас, подстроил всё так, чтобы мы оказались именно там, в нужное время?

Адель помолчала, глядя в окно, где рассвет постепенно побеждал остатки ночи. Её пальцы сжались в кулаки, а голос прозвучал твёрдо:

— Я не знаю, — ответила она. — Но мы выясним. Они думали, что сломали нас, сделали послушными. Но они не учли одного: когда человек теряет всё, у него появляется свобода. Свобода идти до конца.

Дождь за окном окончательно стих. Тучи начали рассеиваться, и в просвете между ними мелькнула бледная луна – холодная, но яркая.

Сильвервейл ещё не знал, но его спокойная осень подошла к концу.

***

Руки Ромы были грубо связаны за спиной толстым, жестким канатом, врезающимся в кожу. Голову заставили наклонить. Перед ним, напротив каменной колонны, к которой его привязали, стояло около десяти учеников. Их лица скрывали глубокие капюшоны, а силуэты едва различались в тусклом свете единственного факела под сводами узкой комнаты. Холод пробирал до костей.

Спецкамера без окон. Всего четыре шага в ширину, десять в длину. Ободранные, влажные стены. И никаких зрителей, кроме этих безликих теней.

Один из них, самый высокий и плотный, шагнул вперед. В его руке не было кнута. Только кусок плотной, черной ткани. Грязной, пропахшей пылью, старостью и чем-то еще, более едким – запахом страха.

Но Рома знал эту ткань. В «Ониксе» ее использовали, когда хотели, чтобы наказание оставило не только боль, но и глубокую грязь, унижение, которое въедается под кожу. Кнут рвет, ткань – стирает.

Рома попытался собраться в комок, спрятаться от неизбежного, но канат держал его. Дышать стало трудно. Он смотрел в пол, его глаза скользили по темным разводам, похожим на старую, засохшую кровь.

— Задрал голову, ублюдок, — низкий, безликий голос, усиленный эхом, разорвал тишину. — Смотри на свои ошибки.

Рома медленно поднял взгляд. Перед ним стояли трое. Двое держали его «палача». Понять, кто перед ним, было невозможно. И это пугало ещё больше – безликая жестокость.

Первый удар пришелся на ноги. Невысоко, по щиколотке. Резкий, хлесткий. Не такой разрывающий, как кнут, но тупой, пробирающий до кости, оставляющий жжение, что растекалось по венам. Рома вновь дернулся, но канат держал крепко. Он закусил губу, чтобы не издать ни звука.

— Что, больно, щенок? — другой голос, чуть выше, но такой же безэмоциональный, прозвучал насмешкой. — Это только начало.

Второй удар пришелся выше, по икрам. Затем по коленям. Невидимые удары сыпались один за другим, и с каждым разом боль становилась невыносимее. Кожа рвалась, мышцы ныли, а сухожилия натягивались до предела. Казалось, каждая кость вот-вот надломится.

Рома пытался сосредоточиться на чем угодно. На запахе сырости в воздухе, на холодном камне, прижимающемся к спине. Но боль пожирала всё. Его спина, уже истерзанная кнутом, теперь горела вместе с ногами, руками. Все тело стало одним сплошным комом боли.

Каждый удар оставлял не просто кровавые полосы, а глубокие, багровые, расплывчатые отметины, которые немедленно начинали жечь, словно у него под кожей разгорался огонь.

— Вот так, — прошипел третий голос, — Пускай твоё тело запомнит. Каждое отклонение, каждая тварь, что скрывается в тебе.

Голова Ромы моталась из стороны в сторону. Он пытался дышать, но каждый вдох был прерывистым, судорожным. Канат на запястьях впивался до мяса, но он даже не замечал этого. Руки немели, ноги уже отказывали. Но он не падал. Старался сохранять стойкость.

А удары продолжались.

Раны одна за другой появлялись на груди, на животе, на боках. Ткань словно обтягивала его, выбивая весь воздух, оставляя на коже сотни болезненных ожогов. Он чувствовал, как от ударов внутренности сжимаются, как ему становится трудно дышать. Рёбра ныли. Казалось, кожа стерта до мяса, хотя видимых разрывов не было.

— Признай свою никчемность! — крикнул один из голосов прямо над ухом Ромы.

Но он не ответил. Не мог. Горло сжалось спазмом.

— Молчишь? — другой голос, низкий, утробный. — Что, языка проклятого лишился? Или слишком мерзко, чтобы кричать?

В какой-то момент Рома почувствовал, как его глаза наполняются соленой влагой. Но это были не слезы боли. Это была рефлекторная реакция на ужас, на полнейшее бессилие. Он был просто куском мяса, который можно было пинать, избивать, тереть чертовой тканью, пока не надоест.

Удары стали слабее. Потом прекратились совсем.

Палач отступил. В комнате снова повисла тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание Ромы. Его тело горело. Голова кружилась.

Но сзади, вдруг, подошел кто-то еще. Рома почувствовал, как канат на его запястьях ослабевает. Его тело, лишенное опоры, рухнуло на холодный пол. Он ударился виском. Мир поплыл перед глазами, растворяясь в красных и черных пятнах. Он попытался приподняться, но тело не слушалось, сотрясаясь неконтролируемой дрожью.

Все безликие молча покинули комнату. Звук закрывающейся двери скрежетнул по нервам Ромы. Он остался один. В луже собственной крови, которую он, кажется, выплюнул.

Боль была везде.

Он закрыл глаза. И, несмотря на всё это, сквозь яростную агонию, сквозь полнейшее унижение и жгучее бессилие, он почувствовал, как где-то глубоко внутри, в самом его сердце, что-то сжимается.

«Вы не сломали меня» – прошептал он про себя, несмотря на то, что его голос был лишь мыслью, так как связки дрожали от боли.

И эта мысль стала его единственным спасением.

***

с каждой главой атмосфера накаляется, а тайн становится все больше и больше. Адель и Бель сделали огромный шаг навстречу друг к другу, открыв секреты прошлого. а твари из «Оникса» вновь мучают бедного Рому своими никчёмными наказаниями. весь ужас только начинается... надеюсь, вы готовы к нему.