Глава 10
Голос отца звучит как гром среди ясного неба. Я оборачиваюсь и вижу его — строгого, уставшего после работы, с тяжелым взглядом. Лукас тут же перехватывает пакет, чтобы тот не упал, и застывает на месте. Я сглатываю подступивший к горлу ком, изо всех сил стараясь придать лицу невозмутимый вид. Шаг, еще один — и я уже стою между отцом, пытаясь загородить Лукаса собой.— О, папа! Привет... — мой голос слегка дрожит, но я отчаянно пытаюсь улыбнуться. Отец даже не смотрит на пакет. Его тяжелый, пронзительный взгляд прикован к незнакомому французскому парню. Атмосфера между ними накаляется за секунду. Папа медленно переводит взгляд на меня, хмурит брови и строго спрашивает:— Это еще кто? — Он? Ну... это... — я запинаюсь, лихорадочно соображая, как объяснить появление парня из моего нового французского класса. Мы ведь совсем недавно переехали сюда из Турции после того ужасного землетрясения, и наша семья всё еще привыкает к чужой стране. В этот момент Лукас, чувствуя всю серьезность ситуации, решает взять инициативу в свои руки. Он делает шаг вперед, выпрямляется и открывает рот, собираясь сказать уважительное мусульманское приветствие, которое, видимо, где-то слышал: «Ассаламу...». Но в последний момент паника берет верх. Испугавшись, что произнесет сложные слова неправильно и оскорбит строгого мужчину, Лукас резко меняет курс. На всю улицу громко и долетит звонко звучит:— ...Бонжур, мисье!
Лукас даже не думает краснеть. Он держится на удивление уверенно, хоть и выдает эту забавную смесь из двух языков. Папа застывает, несколько секунд пристально разглядывая парня. На его строгом лице не дрожит ни один мускул. Я затаила дыхание, ожидая бури, но папа неожиданно смягчается. Он медленно кивает и отвечает на прерванное приветствие Лукаса: — Ва-алейкум ассалам, — звучит его глубокий, спокойный голос. Затем отец переводит взгляд на меня, ожидая нормальных объяснений. Ситуация на секунду разрядилась, но папа всё еще ждет ответа — кто этот парень и почему он пытался отнести мой пакет.
Я стою, словно приросшая к месту, и боюсь даже вздохнуть от неожиданности, этот французский парень без тени страха берет удар на себя.— А... мисье, простите, это я виноват, — вежливо, но твердо говорит Лукас, переводя взгляд с меня на твоего отца. Я буквально замерла. Сердце бешено стучит где-то в горле, а в голове крутится только одна мысль: « Субханаллах, что он творит?!» Вокруг нас троих повисает звенящая тишина пустой французской улицы. Папа медленно переводит свой тяжелый, пронзительный взгляд с меня на Лукаса. Его брови сдвигаются к переносице. В Турции за такие разговоры с незнакомой девушкой на улице парню бы не поздоровилось, и отец явно пытается переварить смелость моего одноклассника и его странные извинения.— Виноват в чем? — глухо и строго спрашивает папа по-французски, внимательно вглядываясь в лицо Лукаса и ожидая продолжения его объяснений. Отец стоит непоколебимо, и вся его фигура выражает строгость традиций, которые наша семья привезла с собой из Турции. Мой хиджаб, аккуратно завязанный на голове, — это не просто ткань, это символ моей веры, скромности и защиты семьи. Для моего отца появление чужого парня-француза рядом с покрытой дочерью посреди улицы — ситуация из ряда вон выходящая. Лукас, обычный французский парень, который рос совсем в другой культуре, прекрасно понимает это по одному лишь взгляду моего папы. Но он не отступает. Одной рукой он всё еще держит мой пакет, а второй делает вежливый жест и отвечает: — Я увидел, что Лейле тяжело нести этот пакет. Я просто хотел помочь донести его до дома, мисье. Во Франции у нас принято помогать, если девушке трудно. Простите, если я нарушил ваши правила или показался грубым. Это была только моя инициатива, Лейла ни при чем. Он говорит это спокойно, с уважением глядя моему отцу прямо в глаза. Я всё еще стою как вкопанная, переводя дыхание. Папа молчит. Он смотрит на пакет, потом на Лукаса, оценивая его честность и смелость. Вокруг нас буквально искрит от напряжения.
Я стою, боясь даже вздохнуть, а в голове набатом бьется только одна мысль: «Субханаллах... Он сошел с ума! Он просто сумасшедший!». Внутри меня всё дрожит от смеси паники и дикого изумления. Я ведь прекрасно знаю своего отца. Знаешь, насколько строги традиции нашей семьи, особенно теперь, когда мы потеряли всё в Турции и пытаемся сохранить свою культуру здесь, в чужой Франции. Любой парень на месте Лукаса уже бежал бы от одного только взгляда моего папы. А этот француз... он мало того что не испугался, так еще и разговаривает с ним с таким уважением и достоинством!! Тем временем папа медленно делает шаг вперед. Напряжение достигает пика. Отец молча протягивает свою большую, мозолистую руку и уверенно перехватывает ручки тяжелого пакета из рук Лукаса.— Помогать — это хорошо. Спасибо, — коротко, с сильным турецким акцентом произносит папа по-французски. Его голос звучит на удивление спокойно, хотя лицо остается серьезным. — Но дальше я сам. Моя дочь ходит домой одна. Папа поворачивается ко мне и делает едва заметный кивок головой в сторону дома, давая понять, что разговор окончен и мне пора идти внутрь. Лукас переводит взгляд на меня, словно проверяя, всё ли со мной в порядке после такой встряски.
Я покорно опускаю голову и делаю шаг вслед за отцом. Сердце всё ещё бешено колотится в груди, а колени слегка подкашиваются от пережитого страха. Папа идет рядом, молча неся злосчастный тяжелый пакет, и от его массивной фигуры так и веет строгим спокойствием. Но любопытство и капля облегчения берут верх. Уже у самого крыльца я не выдерживаюсь и аккуратно, едва заметно оборачиваюсь, чтобы посмотреть на пустеющую улицу. Лукас всё ещё стоит там, на том же самом месте под тусклым французским фонарем. Заметив мой взгляд, он совершенно не тушуется. На его лице появляется легкая, ободряющая улыбка, и он задорно, по-мальчишески подмигивает мне. Словно говорит: «Видишь? Всё обошлось!» я резко отворачиваюсь обратно, чувствуя, как под хиджабом вспыхивают щеки — теперь уже точно не от гнева, а от какого-то странного, нового для меня волнения. Мы заходим в дом. Папа закрывает за собой тяжелую входную дверь, отсекая звуки вечерней улицы. Он ставит пакет на пол в коридоре, медленно разувается и, наконец, поворачивается к тебе. В прихожей повисает тишина, и ты понимаешь: сейчас начнется главный разговор.