39
Музыка в зале плавно сменилась, затихая и переходя в торжественный, тягучий минор. Питер, только что закончивший танец с Кристиной, уже собирался галантно повести её к фуршетным столам, но путь им обоим внезапно преградила высокая, монолитная фигура в черном камзоле с золотым шитьем.
Максимилиан не спрашивал разрешения, не улыбался и не следовал правилам светского этикета — он просто молча протянул руку. В этом властном, бескомпромиссном жесте, в самой его осанке крылась вся сокрушительная тяжесть авторитета наследника Грейвальдов. Питер, несмотря на свою давнюю дружбу с Максом и статус сына влиятельного графа, заметно стушевался под этим прямым, леденящим кровь взглядом серых глаз. На мгновение парень замялся, но, почувствовав исходящую от Макса глухую, осязаемую угрозу, поспешно отступил обратно в толпу, оставив Кристину.
У Кристины не было выбора. Под прицелом сотен любопытных глаз она медленно вложила пальцы в ладонь брата. Стоило их коже соприкоснуться, как девушка слегка поежилась и внутренне содрогнулась. Его рука была ледяной, словно высеченной из зимнего замерзшего камня. От Макса буквально несло пронизывающим уличным холодом и чистым морозом — этот резкий, пугающий контраст с мягким согревающим теплом магии Питера заставил Кристину подсознательно подобраться.
Как только они вышли в круг танцующих, Максимилиан притянул её к себе чуть резче и грубее, чем того строго требовали приличия. Его пальцы на её талии сжались подобно стальным тискам.
— Завтра утром ты снимешь это колье и вернешь его Питеру лично в руки, — его голос раздался прямо над её ухом, тихий, вкрадчивый и пугающе вибрирующий от сдерживаемой, клокочущей ярости. — Я не позволю тебе носить на себе клеймо его семьи. Не позволю, чтобы весь этот зал клеймил тебя как его будущую собственность.
Кристина упрямо вскинула голову, встречая его лихорадочный, темный взгляд сквозь прорези мерцающей маски. На самом деле она и без его ядовитых приказов собиралась избавиться от этих алмазов при первой же возможности. Но сейчас, видя, как этот кричащий подарок буквально бесит Макса, как срывает с него хваленую аристократическую спесь, девушка не хотела так просто сдаваться. Очередное слепое подчинение его воле казалось ей еще одним кирпичом в стене её удушающей золотой клетки.
— Ты сам одобрил мне партнера на этот вечер, Макс, — ледяным тоном парировала она, чеканя каждое слово прямо ему в лицо. — Ты сам дал ему зеленый свет и надежду своим высочайшим разрешением. Теперь я вольна поступать со своей жизнью так, как считаю нужным. И если я решу оставить этот подарок себе — это абсолютно не твое дело. Тебя это не касается.
— Я одобрил тебе партнера исключительно для одного-единственного бала, Кристина! А это... — Макс на долю секунды опустил безумный, режущий взгляд на ослепительное украшение, покоящееся на её ключицах, — это первый, официальный этап перед его предложением выйти замуж. Не делай вид, что ты глупа и не понимаешь законов нашего сословия!
— Ты сам недавно заявил мне в столовой, что я могу сама решать, за кого мне выходить замуж, разве нет? — с ядовитым торжеством прошептала Кристина. — Питер — не Даниэль. Его семья не воюет с Грейвальдами, его отец в почете у Совета... Так почему бы и нет? По крайней мере, с ним мне не придется терпеть твой вечный контроль.
— Ты вернешь ему эти украшения завтра же, — перебил её Макс, и в его голосе прорезался опасный, глухой рык.
Он прижал её к своему телу еще сильнее, полностью наплевав на любые нормы светского приличия в зале. Он стиснул её так сильно, что Кристина своей грудной клеткой отчетливо почувствовала, как тяжело, рвано и загнанно дышит Максимилиан, словно внутри него догорали последние крупицы самообладания. Его сердце билось о её ребра как сумасшедшее.
— Ты вернешь их, Кристина, иначе клянусь небом: я сам сорву их с твоей шеи и швырну Питеру под ноги. Мне плевать, что подумают окружающие.
— Макс, не тебе это решать. Больше — не тебе, — упрямо, с вызовом ответила девушка, не отводя от него глаз.
Она видела, как бешено злит его это сопротивление, как каменеют его плечи, и это приносило ей извращенное, темное удовольствие. Ей, лишенной всего по его вине, доставляло почти физическую радость нащупать хоть какую-то больную мозоль на теле этого бездушного монстра и со всей силы давить на неё, заставляя его страдать так же, как страдает она.
— Кристина, я готов убить любого, кто посмеет предъявить на тебя свои права, — хриплым, едва различимым шепотом прямо на ухо произнес ей Макс.
В его голосе, обычно таком расчетливом, отточенном и ровном, появилось нечто совершенно новое. Нечто пугающее, безумное, первобытно-собственническое. В этой короткой фразе сквозила такая слепая, фанатичная готовность уничтожить весь мир ради неё, что Кристину мгновенно прошиб ледяной пот. Ей стало по-настоящему, до дурноты страшно.
Она резко повернула к нему голову, ловя момент, когда он вновь выпрямился, и впилась взглядом в его обнаженные прорези маски глаза. И то, что она там увидела, заставило её сердце пропустить удар, а затем испуганно забиться о ребра. Привычной, намертво приросшей маски ледяного принца и бездушного, холодного брата больше не было. На Кристину смотрело то, что пугало её в тысячу раз сильнее, чем вся его многолетняя ненависть и жестокость. То, о чем она в последнее время смутно, на подсознательном уровне начинала догадываться, но боялась разрешить себе озвучить даже в самых потаенных мыслях.
— Макс, ты... ты ведь меня ненавидишь... — она прошептала это, словно не до конца веря в собственную, безумную теорию, и судорожно помотала головой. Внутренний голос отчаянно кричал, что этого просто быть не может. Чтобы Макс... её строгий, правильный брат, наследник великого рода Грейвальдов... чувствовал к ней это.
— Ненавижу? — он горько, надрывно и бесконечно иронично усмехнулся. В этой кривой полуулыбке, исказившей его губы, сейчас было столько концентрированной, многолетней боли, что она затмила собой всю его прежнюю злобу. — Ты так молода, Кристина, и так глупо категорична.
Его пальцы на её талии сжались еще сильнее, почти причиняя боль, привязывая её к себе в этом медленном, траурном ритме минорного вальса.
— Любовь и ненависть всегда ходят за руку, сестренка. Грань между ними тоньше, чем лезвие самого острого боевого кинжала. Самая сильная, самая удушливая ненависть порой — это лишь искаженное, доведенное до абсолютного безумия и отчаяния другое чувство. Чувство, которое тебе запретили испытывать под страхом смерти.
Его взгляд изменился окончательно. Он стал невыносимо тяжелым, затуманенным и лихорадочным, вспыхивая какими-то дикими, запретными искрами. Максимилиан полностью перестал вести её в танце. Наплевав на правила, на кружащиеся вокруг них пары, на весь этот блестящий фарс маскарада, они замерли прямо посреди бального зала. Вокруг них, точно в смазанном калейдоскопе, проносились золото платья Анабель, шелк, маски и смех, но они двое оказались заперты в своем собственном, удушающем вакууме.
Макс медленно, плавно, словно находясь под действием сильного гипноза, начал склоняться к её лицу. Кристина застыла, не в силах пошевелиться, парализованная этой внезапной, пугающей переменой. Его горячее, прерывистое дыхание коснулось её губ, пахнущих морозным воздухом улицы. Ей на одно кошмарное, безумное мгновение показалось, что он прямо сейчас, сорвав все маски и условности, поцелует её. Поцелует здесь, посреди переполненного зала, на глазах у преподавателей, у студентов, на глазах у его ничего не подозревающей, несчастной невесты Анабель. Это было бы крахом. Смертью для них обоих.
Ужас — острый, липкий, парализующий разум — пронзил Кристину насквозь от макушки до кончиков пальцев. Она не узнавала этого Максимилиана. Перед ней стоял не холодный стратег Виктор Грейвальд в миниатюре, а глубоко несчастный, загнанный в угол зверь, в котором не осталось ничего, кроме дикого, неуправляемого и разрушительного отчаяния.
— Нет... Господи, нет... — в панике выдохнула она, и этот звук вернул ей способность двигаться.
Резко, со всей силы вырвав свою ладонь из его ледяных пальцев и оттолкнув его каменную грудь, Кристина развернулась. Подхватив тяжелые подолы своего светло-голубого шелкового платья, она, не разбирая дороги, бросилась прочь из бального зала. Алмазы на её шее больно бились о ключицы, словно напоминая о цене её мнимой свободы. Она бежала мимо ошеломленных, удивленных гостей, мимо застывших мраморных колонн и кружащихся пар, стремясь только к одному — вырваться из этого ада, спрятаться в спасительном одиночестве ночи
Кристина бежала по темным, погруженным в полумрак коридорам учебного корпуса, едва не запутываясь в тяжелых воланах своего голубого платья. Сердце колотилось где-то в самом горле, заглушая отдаленные, глухие отголоски праздничного оркестра. Ей отчаянно, до дрожи нужно было найти укрытие — любой заброшенный класс, пустую аудиторию, где можно было бы запереться, сползти по стене, перевести дух и попытаться осмыслить то безумие, которое только что произошло в бальном зале.
Но надежда на спасение рухнула мгновенно. За своей спиной, эхом отдаваясь от каменных сводов, она уже слышала его шаги. Тяжелые, размеренные, неотвратимые. Максимилиан не собирался останавливаться. Он следовал за ней по пятам, словно хищник, который слишком долго сидел в засаде и теперь окончательно потерял терпение, сорвавшись с цепи.
Она рванула на себя дверь первой попавшейся аудитории боевой магии и влетела внутрь. Тяжелая дубовая створка захлопнулась за ней с глухим, зловещим стуком, разом отрезая остатки шума бала, чужой смех и беззаботную музыку. В классе царил густой полумрак. Лишь бледный, призрачный свет полной луны проникал сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывая из темноты силуэты пустых парт и манекенов для заклинаний.
Кристина не успела сделать и двух шагов, не успела даже вскрикнуть, когда дверь за её спиной снова распахнулась и тут же закрылась. В следующую секунду Максимилиан настиг её. Он с силой впечатал её спиной в холодную каменную стену — настолько резко, что из её легких со свистом выбило весь воздух, а алмазное колье больно врезалось в ключицы.
Он не стал тратить время на споры, не стал читать нотации или сыпать привычными холодными угрозами. Его широкая, обжигающе горячая ладонь жестко легла ей на затылок, пальцы безжалостно запутались в её тщательно уложенных Анной волосах, безжалостно руша прическу и шпильки. Вторая рука намертво, железным обручем вцепилась в её талию, до хруста прижимая хрупкое женское тело к своему суровому парадному мундиру.
Этот поцелуй не был просьбой, не был проявлением нежности — это был чистый, первобытный захват. Горький, властный, пропитанный диким отчаянием. Макс целовал её так, словно умирал от жажды в пустыне, и она была его единственным, последним спасением перед падением в бездну. Его губы, сухие и горячие, сминали её собственные с яростным голодом.
Кристина в панике пыталась отвернуться, задыхаясь от напора, изо всех сил упиралась ладонями в его жесткую, как монолит, грудь, но он был слишком, пугающе силен. Его превосходство в физической силе было абсолютным. Когда его язык бесцеремонно, по-хозяйски вторгся в её рот, она физически, всем своим существом почувствовала вкус его одержимости — страшную, ядовитую смесь подавленной ярости, больного желания обладания и чего-то бесконечно, безвозвратно изломанного. На одно короткое, предательское мгновение её собственное тело поддалось, замерло, шокированное и парализованное напором этой темной, всепоглощающей страсти, прежде чем здравый рассудок ледяным душем вернул ей контроль над собой.
Когда Макс наконец отстранился, его грудная клетка тяжело, загнанно вздымалась. Серые глаза под черной маской лихорадочно, безумно блестели в лунном свете, а зрачки были расширены до предела. В этом лице не осталось и следа от того правильного, «холодного старшего брата», которого она знала всю свою жизнь.
— Ты с ума сошел... ты окончательно лишился разума, — прерывисто прошептала Кристина, собрав последние силы и со всей ненавистью отталкивая его от себя.
Она судорожно прижала ладонь к губам, которые всё еще горели, пульсируя от его жестокого поцелуя.
— Что ты творишь, Макс?!
— Я больше не могу, Кристина, — его голос сорвался на хриплый, болезненный шепот, в котором звенела невыносимая мука. Он снова сделал шаг к ней, совершенно не обращая внимания на её испуганное сопротивление и выставленные вперед руки. — Я больше не могу притворяться. Ты думаешь, я играю в эти игры ради забавы? Ты думаешь, мне легко? Я болен тобой, Кристина. Я одержим тобой. Я пытался ненавидеть тебя, пытался задушить это в себе, контролировал каждый твой вздох и каждый шаг, наивно надеясь, что эта чертова жажда утихнет, если я запру тебя... Но это чувство не проходит! Оно только сильнее выжигает меня изнутри, превращая в пепел!
Он с дикой силой ударил кулаком по стене прямо рядом с её головой. Звук удара кирпича о кость эхом разнесся по классу, заставив девушку испуганно вздрогнуть и зажмуриться.
— И я не отдам тебя, слышишь?! Ты не достанешься ни единой твари в этой Академии! Ни Питеру с его жалкими, корыстными камнями, ни этому ублюдку Райану! Если ты не станешь моей... если мне суждено сгореть в этом аду, я заберу тебя с собой. Я уничтожу, сотру в порошок любого, кто посмеет просто бросить на тебя взгляд!
Кристина смотрела на него сквозь пелену выступивших слез, и её сердце сковывал чистый, концентрированный ужас. Это не была та трепетная, чистая любовь, о которой поется в балладах или пишется в сентиментальных романах аристократок. Это была тяжелая, неизлечимая болезнь разума. Пугающая, разрушительная тьма.
— Ты себя слышишь?! — Кристина, собрав всю свою волю и приложив максимум физических усилий, со всей силы толкнула Макса в грудь.
На этот раз парень, оглушенный собственным признанием, отступил. Девушка мгновенно отошла от каменной стены, тяжело дыша, и резко повернулась к нему лицом. Её всю трясло — не от холода, а от той дикой, абсурдной реальности, которая разворачивалась прямо у неё на глазах.
— Посмотри на себя, Макс! Ты бредишь! Меньше, чем через год ты наденешь обручальное кольцо на палец Анабель. Ты дашь клятвы перед алтарем! Она любит тебя, слышишь? Любит так, как никто никогда не будет тебя любить! Она верит тебе, она свято верит в то, что ты — её судьба!
— Мне плевать на Анабель! — бешено выкрикнул он, и этот крик, полный слепого, яростного отчаяния, эхом отскочил от высоких потолков пустой аудитории. Макс резко взмахнул рукой, словно пытался физически перечеркнуть само существование своей невесты. — Плевать, понимаешь ты это?! Эта свадьба — приказ отца! Всего лишь грязная политика, выгодный союз двух влиятельных домов, и ничего больше! Она никогда не значила для меня ровным счетом ничего!
— И как же ты себе всё это представляешь, Макс? — Кристина сделала выразительный круг пальцем в воздухе, обозначая всё то безумие, которое сейчас происходило между ними, всю ту ложь, которой он предлагал окружить их жизни. Её голос сочился горьким, ядовитым сарказмом. — Ну же, поделись планом! Ты женишься на Анабель, приведешь её в наш дом как законную супругу, а я., кем стану я? Твоей тайной любовницей? Я должна буду покорно сидеть в углу, а по ночам за спиной своей лучшей подруги пробираться в твою спальню и делить постель с её мужем? Прятать глаза при встрече с ней, лгать ей в лицо и задыхаться от стыда? Ты... ты именно так представляешь себе наше «счастье»?!
— Нет... Я... — Макс внезапно стушевался.
Его мощная фигура словно разом обмякла, растеряв всю свою агрессивную уверенность. Он замер, судорожно глотая воздух, и уставился на неё диким, растерянным взглядом. Он не знал, что ответить. В его безумном, ослепленном одержимостью плане не было места логике — там было только животное, непреодолимое желание сорвать маску и присвоить её себе, а о последствиях он не думал вовсе.
Кристина, устав от этого кошмара, резко повернулась к нему спиной, намереваясь немедленно уйти. Для неё этот разговор был окончен. Происходящее переходило все границы разумного, и оставаться в одном помещении с этим безумцем становилось опасно.
Но Макс, видя, что девушка решительно направляется к двери и уходит из его жизни, окончательно потерял рассудок. Издав глухой, задушенный звук, он в полном отчаянии рванулся вперед. Он настиг её со спины, крепко, до хруста в ребрах обнял её, намертво закольцевав свои сильные руки вокруг её талии, и с силой прижал её спину к своей груди.
— Кристина, постой... Я разорву эту помолвку! — в его голосе, обычно таком властном и стальном, впервые в жизни прорезалась совершенно новая, пугающая нотка — оголенная, звенящая беспомощность. Он дышал ей в затылок, и его тело крупно дрожало. — Слышишь меня? Я откажусь от Анабель. Я пойду против воли отца, мне плевать на последствия! Если ты хочешь, если ты только скажешь «да», я прямо сегодня, прямо сейчас вернусь в бальный зал и при всех объявлю, что, между нами, всё кончено. Мне не нужны Соммерсы, мне не нужен этот брак... Мне нужна только ты! Кристина, умоляю...
Макс в изнеможении опустил свою тяжелую голову на её хрупкое плечо, утыкаясь лицом в её разметавшиеся волосы, и прошептал — едва слышно, одними губами, отдавая ей последнюю тайну своей измученной души:
— Я люблю тебя, Кристина... Больше жизни люблю.
Кристина замерла в его стальных тисках. В тишине класса раздался её тихий, надрывный смех, который тут же перемешался со слезами, душившими её изнутри. Она горько, судорожно помотала головой, пытаясь сбросить наваждение его слов.
— Единственная причина, Макс, по которой я искренне хотела бы, чтобы ты разорвал эту проклятую помолвку — это только для того, чтобы перестать видеть ежедневные, невыносимые мучения Анабель. Чтобы спасти её от тебя, — её голос, хоть и тихий, резал без ножа, безжалостно уничтожая его хрупкую надежду. — Но неужели ты, в своем эгоистичном безумии, действительно думаешь, что после всего, что ты со мной сделал... После того, как ты лично, своими собственными руками хладнокровно растоптал и уничтожил мои отношения с Даниэлем... ты правда думаешь, что я тут же, забыв обо всём, радостно побегу в твои объятия?! Ты чудовище, Макс. Ты разрушил мою жизнь.
Она снова попыталась отчаянно вырваться, рванулась вперед, но Макс не отпускал её. Он держал её мертвой хваткой, зажмурив глаза от невыносимой, жгучей боли, и молча слушал, как её слова — простые, очевидные, но бьющие наотмашь — заживо хоронят его. Она не сказала ему ничего нового, она лишь озвучила ту реальность, которую он сам создал своей жестокостью, но от этого истина не становилась менее смертоносной. Каждый её упрек впивался в него отравленным лезвием, а он продолжал сжимать её в объятиях, понимая, что сам запер себя в этом персональном аду.
— Твои чувства, Максимилиан, не приносят тепла. «Они только отравляют всё вокруг», —Кристина говорила тихо, но каждый её слог бил наотмашь, безжалостно разрезая удушливую тишину заброшенного класса. Она посмотрела на его руки, стискивавшие её талию, и в её глазах мелькнуло леденящее презрение. — Ты не любишь меня — ты просто хочешь владеть мной, как ценным, редким артефактом, который боишься выпустить из рук. Но я не вещь, Макс. Я не твоя собственность. И мне не нужна твоя любовь. Она душит меня сильнее, чем этот проклятый корсет. Ты всю жизнь ломал окружающих, прикрываясь долгом и высокими целями, и ты заслуживаешь того, чтобы в конечном итоге остаться абсолютно одному в своей холодной, золотой клетке. А теперь отпусти меня. Я хочу уйти.
Максимилиан замер, словно под воздействием парализующего заклятия. Его лицо, наполовину скрытое черной маскарадной маской, уродливо исказилось от невыносимой смеси глухой боли и бессильной ярости. Он, наследник могущественного рода Грейвальдов, один из сильнейших магов Академии, который был готов убить любого, кто посмеет посягнуть на неё, уничтожить Райна, стереть в порошок Питера — сейчас оказался совершенно беспомощен перед её тихим, леденящим презрением. Против этого оружия у него не было брони.
Его пальцы судорожно дернулись. Медленно, словно преодолевая страшное физическое сопротивление, он разжал свои стальные ладони и сделал шаг назад. Кристина не медлила ни секунды. Словно вырвавшись из капкана, она подхватила тяжелые, шуршащие подолы своего светло-голубого шелкового платья и тут же упорхнула за дверь, оставив после себя лишь едва уловимый шлейф морозного воздуха.
Максимилиан остался стоять посреди полумрака, глухо уставившись в пустоту, где еще мгновение назад была она. Беспощадные слова Кристины об «отравленной, удушающей любви» всё еще ядовитым эхом отдавались в его голове, болезненным набатом смешиваясь с бешеной пульсацией крови в висках. Он тяжело прислонился спиной к каменной стене, чувствуя, как внутри него, под ребрами, со страшным, оглушительным треском окончательно надламывается что-то важное. То, что удерживало его на плаву все эти месяцы.
В последний раз он чувствовал себя таким раздавленным, уничтоженным и духовно нищим очень давно — в тот роковой день, когда сбежала Камила. Тогда, стоя в пустой деревенской церквушке с обручальным кольцом в кармане камзола и глядя на догорающие свечи у алтаря, он думал, что познал предел человеческого горя. Камила оставила его с разорванным сердцем и растоптанными надеждами, заставив вернуться в ненавистный отцовский склеп. Макс помнил, как неделями не мог прийти в себя от той тупой, непреходящей боли, как выжигал душу тренировками, пытаясь забыться.
Но то, что происходило с ним сейчас, в этом классе боевой магии, было в сотни раз сильнее, грязнее и невыносимее.
Тогда, после исчезновения Камилы, у него было спасительное, ядовитое противоядие — ненависть. Он мог ненавидеть жестокого отца, подкинувшего письмо на видное место. Он мог ненавидеть прежнюю Кристину, которая из желания выслужиться перед Виктором каллиграфическим почерком накатала донос, разрушив его единственный шанс на счастье. Эта слепая ярость к внешним врагам подпитывала его, давала ему ложное право быть жестоким судьей и палачом, оправдывала его ледяной контроль над «сестрой» и покушение на скале.
А сейчас... сейчас у него не осталось виноватых. «Новая» Кристина не писала того надушенного письма. Она была чиста перед ним, она была из другого мира, и Адриан был тысячу раз прав, когда просил его опомниться. В том, что его сердце снова превратилось в окровавленное месиво, в том, что Кристина теперь смотрела на него как на монстра, был виноват только он один. Он сам, обуреваемый эгоистичной, больной одержимостью, хладнокровно растоптал её счастье с Райном. Он сам запер её в клетке. Он сам уподобился Виктору, скопировав его самые уродливые методы.
Макс медленно опустил голову, впиваясь пальцами в лицо и ломая шпильки маски. Оправданий больше не было. Броня мести рассыпалась в прах, оставляя его один на один с удушающей правдой: он своими руками уничтожил девушку, которая стала его единственным воздухом, и заслужил каждое слово её презрения.
В этот момент тяжелая дубовая дверь распахнулась с оглушительным стуком, едва не слетев с петель. На пороге стоял Питер. Он выглядел растрепанным и глубоко встревоженным, а в руках всё еще сжимал два хрустальных бокала с шампанским, которые теперь жалко дрожали, расплескивая игристую жидкость на его парадный мундир.
— Макс? Что здесь, черт возьми, происходит? — Питер тяжело дышал, переводя дикий взгляд со сломанных шпилек прически на полу покинувшей класс Кристины на застывшего посреди комнаты друга. — Я искал Кристину по всем коридорам. Я видел, как она выбежала из учебного корпуса... вся в слезах, бледная, словно призрака увидела! Что ты ей сделал?
Максимилиан медленно, точно заржавевший механизм, обернулся. В его серых глазах, безумных от боли после жестоких, бьющих под дых слов Кристины, вспыхнул опасный, неконтролируемый огонь. Увидев Питера, его холеный мундир и этот нашейный платок, подобранный в тон её платью, Макс мгновенно нашел идеальную, легитимную цель для своей удушающей, разрывающей грудь ярости. Весь яд его обреченной одержимости требовал выхода.
— Ты, — едва слышно, зловеще прошипел Макс, делая плавный, хищный шаг навстречу другу, сбрасывая маску на пол. — Я же ясно сказал тебе еще в зале: держи свои руки при себе, Питер. Это колье... это кричащее, пафосное приглашение перед всей Академией... Ты правда думал, что можешь купить её лояльность? Ты думал, что я сдамся и позволю тебе забрать её? Позволю тебе стать её хозяином?!
— Она не твоя собственность, Макс! — Питер с глухим стуком отставил подрагивающие бокалы на самый край ближайшего стола и решительно выпрямился, расправляя плечи.
В этот миг он больше не выглядел тем покладистым, веселым другом и беззаботным повесой, который всегда шел на шаг позади наследника Грейвальдов, уступая ему авторитет. В его карих глазах зажегся упрямый, дворянский гонор боевого факультета.
— Я видел её лицо в танце, Макс. Я видел его сейчас, когда она бежала. Ты пугаешь её! Ты буквально душишь её своим маньячеством! Если ты свято веришь, что имеешь полное право распоряжаться каждым её вздохом и всей её жизнью только из-за фамилии Грейвальд в бумагах, то ты чертовски ошибаешься. Она мне не безразлична, и я не отступлю.
— Ты умрешь раньше, чем коснешься её пальцем! — Максимилиан окончательно сорвался с места, издав глухой, звериный рык.
В эту секунду он полностью наплевал на все законы магии и дворянского этикета. Он не стал использовать сложные, витиеватые заклинания боевого курса — это была чистая, первобытная, грязная драка, подпитанная животным отчаянием. Сблизившись с другом в одно мгновение, Макс со всей силы впечатал Питера спиной в каменную стену, нанося удар за ударом. Тяжелый кулак Грейвальда с глухим звуком врезался в лицо соперника.
Питер, будучи крепким парнем и одним из лучших студентов на боевом факультете, не остался в долгу. Оправившись от первого шока, он уклонился от очередного замаха и ответил резким, сокрушительным ударом снизу в челюсть Макса. Наследника отбросило назад, он потерял равновесие и с грохотом отлетел к партам, сбивая и круша остатки деревянной мебели в щепки.
— Посмотри на себя! Ты — её удушающий тюремщик, а не заботливый брат! Она презирает твой контроль! — выплюнул Питер вместе с вязкой кровью, размазывая её тыльной стороной ладони по подбородку. Его парадный платок был порван.
Они снова сцепились, тяжело дыша и катаясь по грязному полу. Рассудок обоих помутился. Вокруг их тел, повинуясь диким эмоциям, начали бесконтрольно вспыхивать и трещать искры боевой магии — неосознанные, хаотичные и смертельно опасные. Воздух в аудитории стремительно наполнялся едким гарным дымом и слепящими всполохами стихийных разрядов, готовых спалить класс до основания.
— Хватит! Прекратили оба! — Громовой, вибрирующий от гнева голос и мощный, направленный магический импульс серебряного цвета буквально раскидал парней в разные стороны, заставив их жестко приземлиться на пол.
В дверях, тяжело дыша и удерживая перед собой плотный, мерцающий магический щит, стоял Адриан. Его лицо, обычно мягкое, спокойное и склонное к легкой иронии, сейчас было бледным и жестким, словно высеченным из гранита. Он смотрел на кузена и его друга с искренним ужасом и яростью.
— Вы совсем из ума сошли? Окончательно рассудок потеряли? — Адриан медленно опустил руку, гася щит, и перевел тяжелый взгляд с окровавленного лица Максимилиана на тяжело дышащего, прижимающего руку к ребрам Питера. — Там, в главном зале, Анабель уже полчаса ищет своего жениха перед всей Академией! Профессора на входе уже начинают подозрительно переглядываться и интересоваться, почему двое студентов устроили здесь, в крыле боевого факультета, кровавый погром прямо во время маскарада! Вы хотите, чтобы сюда явился ректор с деканом?
Максимилиан медленно, прерывисто дыша, поднялся на ноги. Он вытер рукавом порванного камзола темную кровь со сбитой губы и поправил растрепанные иссиня-черные волосы. Макс посмотрел на Питера сквозь полумрак таким тяжелым, режущим взглядом, который не оставлял никаких сомнений: эта война между ними только что началась, и пленных в ней не будет.
— Убирайся отсюда, Питер, — тихо, но непреклонно сказал Адриан, делая шаг вперед и заслоняя собой кузена. — Сейчас же уходи обратно на бал, приводи себя в порядок. Я сам разберусь с этим безумцем. Живо.
Питер, шумно выдохнув, сквозь зубы поправил порванный на плече мундир. Он поднял с пола свою маску, выпрямился и бросил последний, полный неприкрытого вызова и презрения взгляд на Макса.
— Это еще далеко не конец, Грейвальд, — процедил Питер, сплевывая кровь под ноги. — Кристина заслуживает нормальной жизни и настоящей свободы. И клянусь небом, я ей её дам. Хочешь ты этого или нет.
Когда тяжелые шаги Питера окончательно стихли в глубине коридора, Адриан медленно повернулся к Максу. Тот бессильно, словно из него разом выпустили весь воздух, опустился на стул.
— Ты совсем потерял голову, Макс, — холодно и горько произнес Адриан. В его голосе сквозило глубокое разочарование. — Ты с таким трудом, с таким невероятным чудом вообще остался в стенах этой Академии после той дикой драки с Даниэлем Райном... Виктор тогда едва замял скандал перед ректором. И что теперь? Ты прямо сейчас, наплевав на всё, хочешь получить позорное исключение за пару месяцев до выпуска? Из-за чего? Из-за колье на её шее?
Максимилиан молчал. Он сидел неподвижно, уставившись мертвым взглядом в пол, и лишь крепко, до белых суставов сжимал в ладони острый осколок своей разбитой черной маски, которая больно резала кожу. Он прекрасно, остатками трезвого разума понимал, что Адриан абсолютно прав. Его поведение было чистым самоубийством для репутации. Но яд запретной, удушающей одержимости Кристиной уже слишком глубоко, необратимо проник в его израненное сердце, выжигая дотла все прежние светлые воспоминания о Камиле и не оставляя места для здравого смысла. Назад дороги больше не было.