35
С тех пор выдержка Максимилиана подверглась новому, еще более изощренному испытанию. Питер, почуяв легальную свободу действий, принялся с завидным упорством мелькать рядом с Кристиной. Он неизменно караулил её после лекций, с легким поклоном забирал из её рук тяжелые учебные принадлежности и провожал до самого общежития, увлекая непринужденной беседой.
По вечерам же, в общей гостиной, Питер разыгрывал карту безупречного кавалера. Он приближался к Кристине под прицелом десятков пар глаз, держа в руках свежую розу — невероятную, почти мифическую роскошь для замерзающего конца осени. Эти цветы, пахнущие тонко и сладко, доставлялись по его специальному заказу из закрытых оранжерей столицы. Питер действовал тонко: он не оставался рядом слишком долго, чтобы не казаться навязчивым. Он лишь дарил розу, ронял пару комплиментов со своей фирменной обаятельной улыбкой, галантно целовал тонкие пальцы девушки и уходил, оставляя после себя шлейф дорогого парфюма и уколовшихся чужих взглядов.
Макс слишком хорошо знал все эти приемы — сам когда-то наблюдал, как Питер проворачивал подобное с другими студентками. Он отчетливо видел, что друг больше не преследует цель просто составить компанию Кристине на маскараде. Питер всерьез вознамерился растопить этот лед и добиться искреннего расположения неприступной Грейвальд.
Каждый раз, когда эта темно-русая макушка склонялась над рукой Кристины, Максимилиан умирал и воскресал на своем месте. Внутри него всё сковывал лютый, первобытный холод. Он не мог заставить себя отвернуться. С маниакальным, мазохистским вниманием он впивался глазами в лицо сестры, до судорог боясь увидеть в её глазах хотя бы искру того тепла, которым она когда-то одаривала Райна. Пока этого не происходило. Кристина держалась безупречно: лишь холодная вежливость и дежурная, ничего не значащая улыбка. Только эта её отстраненность удерживала Макса от неминуемой катастрофы, не давая ему сорваться и уничтожить собственного друга.
Но не один Макс вел этот безмолвный подсчет розам Питера.
На следующее утро туман затянул тренировочный полигон плотной серой пеленой. Магистр Бранн, скрестив руки на груди, вышагивал вдоль кромки поля, давая команду к началу рукопашного спарринга — без капли магии, на чистом изнурении.
Макс и Даниэль сошлись в центре, тяжело дыша еще до первого удара после утреннего кросса. Райн пошел в атаку первым, резко выбросив вперед левый кулак. Макс уклонился, рванув корпусом в сторону, и тут же заблокировал жесткий выпад Даниэля локтем. Ткань тренировочных курток шумно зашуршала от резких движений.
— Что, Грейвальд, карма тебя настигла? — тихо, едва шевеля губами, спросил Даниэль, когда они сошлись в ближнем захвате, тяжело упираясь друг в друга плечами. Голос Райна был тихим — декан Бранн не должен был услышать ни слова.
Макс резко крутанулся, разрывая захват, и попытался подсечь соперника под колено. Даниэль перепрыгнул через его ногу, мгновенно восстанавливая равновесие.
— О чем ты? — процедил Макс, нанося обманный прямой и тут же переходя на хук справа.
Даниэль ушел под удар, ощутив, как кулак Грейвальда рассек воздух в сантиметре от его уха. Слишком много ярости было в этом выпаде. Слишком мало контроля.
— Я вижу, как ты смотришь на Кристину, когда рядом с ней крутится твой преданный пес Питер, — Даниэль сделал стремительный выпад, целясь Максу в челюсть. Макс перехватил его запястье, но Райн, используя инерцию, навалился всем весом, заставляя Грейвальда отступить на шаг назад по скользкой от инея траве. — И пусть в эту чушь, что ты просто фанатично охраняешь честь сестры, верят остальные олухи в этой Академии. Ты смотришь на неё совсем не как брат, Максимилиан.
Макс оскалился, в его глазах полыхнуло опасное безумие. Он резко вывернул руку, освобождаясь от захвата, и нанес Даниэлю короткий, хлесткий удар локтем под дых. Райн глухо согнулся, но устоял, шумно вытолкнув воздух из легких.
— Закрой рот, Райн, пока я не заставил тебя им захлебнуться, — со злобой выдохнул Макс, снова сокращая дистанцию и обрушивая на врага серию яростных ударов по корпусу.
Даниэль едва успевал выставлять блоки, принимая жесткие, тяжелые удары на предплечья. Мышцы выли от напряжения, но он упрямо продолжал давить на самую больную мозоль Грейвальда.
— Ты злишься, потому что я прав, — прохрипел Даниэль, улучив секунду и подловив Макса. Его кулак жестко врезался Грейвальду в скулу, отчего голова Макса дернулась, а на губе мгновенно проступила багровая капля крови. — Сейчас ты наконец понимаешь... Разлучив нас с ней, заперев её в своей клетке, ты всё равно ничего не добился. Кристина никогда не будет твоей. Никогда.
Макс даже не вытер кровь. Он рванулся вперед, словно раненый зверь, подмял Даниэля под себя, и оба парня с глухим стуком повалились на замерзшую землю полигона, катясь по жухлой траве. Макс перехватил инициативу, зажав Райна коленями и замахиваясь для сокрушительного удара сверху вниз.
— Тебе она тоже никогда не достанется, — прорычал Макс, и его голос сорвался на хрип.
Даниэль в последний момент успел перехватить его занесенный кулак обеими руками, сдерживая бешеный натиск. На его лице, несмотря на грязь и ссадины, расплылась злая, торжествующая улыбка.
— Через несколько лет она станет совершеннолетней, — тяжело дыша, прямо в лицо Максу выплюнул Даниэль. — Она выйдет из-под вашей опеки и сможет сама делать свой выбор. Время поменяется, Грейвальд. Если в тот день она выберет меня... ни ты, ни твой всемогущий отец уже ничего не сможете сделать. Вы потеряете её навсегда.
— К бою, адепты! Что за возня на земле?! — громовой голос магистра Бранна разрезал туман над полигоном, заставив обоих парней внутренне подобраться.
Макс медленно, буквально заставляя себя разжать пальцы, отпустил куртку Даниэля. Он поднялся на ноги, тяжело вздымая грудную клетку, и сверху вниз посмотрел на Райна. В его взгляде, помимо привычного льда, теперь горело твердое, страшное обещание: он сделает всё, чтобы этот «через несколько лет» для Даниэля Райна никогда не наступил.
Яд, который Даниэль так расчетливо впрыснул в душу Максимилиана во время утреннего спарринга, продолжал действовать весь оставшийся день. Слова Райна о неизбежном взрослении Кристины, о её праве выбора и о том, что Грейвальды в итоге останутся ни с чем, выжигали Макса изнутри. Он был взвинчен до предела, глубокое раздражение сквозило в каждом его движении, и к вечеру ситуация стала критической.
Во время ужина в большой столовой Академии Макс сидел рядом с Анабель, а прямо напротив них расположилась Кристина. Парень до боли сцепил зубы, борясь с диким желанием сорваться и выместить всю скопившуюся внутри ярость на ни в чем не повинной невесте, которая раздражала его одним своим присутствием.
После того тяжелого разговора в гостиной, когда Питер получил разрешение на приглашение, Кристина и Макс не разговаривали вовсе. Между ними выросла глухая, ледяная стена. На совместных трапезах Анабель, остро чувствовавшая это гнетущее, осязаемое напряжение, раз за разом пыталась стать своеобразным мостом, моля Бога о том, чтобы брат и сестра наконец наладили отношения. Но все её робкие попытки разбивались о гранитное молчание. Ей так и не удалось заставить Кристину и Макса обменяться хотя бы единым словом — они виртуозно игнорировали друг друга, словно разделяющий их стол был шириной в милю. Анабель оставалось лишь растерянно переводить взгляд с одного на другую и говорить с каждым по очереди.
— Макс, сегодня утром моя мать прислала письмо, — Анабель робко нарушила тишину, звякнув приборами, когда они приступили к основному блюду. Она заглянула жениху в лицо, пытаясь поймать его взгляд. — Она приглашает нас в поместье на эти выходные. Нужно наконец сесть и детально обсудить подготовку к свадьбе. К тому же, мама просила до нашей поездки составить предварительные списки гостей, которых мы хотим видеть со своей стороны.
Рука Максимилиана с зажатой в ней вилкой замерла на полпути. В эту минуту, когда внутри него полыхала глухая ревность, он меньше всего на свете хотел слушать об этой чертовой свадьбе. Он не хотел никуда ехать. Ему было абсолютно, кристально все равно, кто придет на это торжество, как оно будет организовано и какого оттенка скатерти выберут для банкетного зала. Единственное, о чем он по-настоящему, отчаянно мечтал — это вообще не присутствовать на собственной свадьбе, навсегда исчезнуть из этого сценария, написанного Виктором Грейвальдом.
— Езжай без меня, — процедил он сквозь зубы.
Макс честно попытался подавить и скрыть глухое раздражение, бьющее по нервам, но сегодня сил на поддержание его обычной, безупречно вежливой маски рядом с Анабель просто не осталось. Утренний бой выжал из него последние крохи самоконтроля.
Анабель вздрогнула от его резкого тона, её щеки вспыхнули румянцем обиды, но она сделала еще одну попытку достучаться до него:
— Макс... Но это же наша свадьба. Мне важно твое мнение, я не могу решать всё в одиночку.
— Я думаю, вы со своей матерью прекрасно справитесь сами, — холодно отрезал Максимилиан, даже не взглянув на неё. Он уставился в свою тарелку, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Выберите дизайн пригласительных, решите, какие цветы расставить на столах. Мне абсолютно всё равно, Анабель. Занимайтесь этим без меня.
Наверное, впервые за всё время их помолвки девушка услышала от него неприкрытую, жестокую правду, которую так долго и упорно старалась игнорировать внутри себя. Розовые очки, сквозь которые она смотрела на их «идеальные» отношения, треснули. Горькая реальность догнала её прямо здесь, за ужином. Губы Анабель задрожали, в глазах блеснули непролитые слезы. Не сказав больше ни слова, она опустила голову и принялась молча, механически ковырять вилкой в тарелке, чувствуя себя глубоко несчастной и униженной на глазах у подруги.
— Если хочешь, Анабель, я составлю тебе компанию, — тихий, спокойный голос Кристины разрезал повисшую за столом удушливую тишину.
Анабель удивленно подняла на неё заплаканные глаза. Кристина прекрасно понимала, что подруга ждала и хотела видеть рядом совсем другого человека. Но она также знала: если Анабель поедет в родительский дом одна, под бдительный и строгий взор Вивьен Соммерс, она вернется оттуда окончательно разбитой и раздавленной.
— Заодно заедем к городским модисткам, — продолжала Кристина, мягко улыбаясь подруге, чтобы хоть немного сгладить углы. — Расспросим, как продвигается шитье наших платьев к зимнему балу-маскараду. Нам ведь нужно блистать.
Анабель слабо, благодарно кивнула, шмыгнув носом. А Кристина, воспользовавшись моментом, перевела тяжелый, прямой взгляд на брата. Это был, пожалуй, первый раз за последние недели, когда она посмотрела ему прямо в глаза — смело, открыто, с явным вызовом.
— А мой дорогой брат, пока мы будем отсутствовать, как раз успеет подготовить список своих друзей, которых он хочет видеть на приеме, — в голосе Кристины скользнула едва уловимая, ядовитая ирония. Она снова повернулась к затихшей невесте. — Прости его, Анабель. Макс в последнее время слишком загружен наказаниями от магистра Бранна. Он буквально не находит себе места и физически не может вырваться из Академии даже на выходные. Ему нужно... выпустить пар.
Анабель выдавила из себя слабую, полную боли благодарную улыбку. К еде она больше так и не притронулась. Тихо произнеся, что совсем не голодна, девушка поднялась из-за стола и поспешно покинула столовую, оставив Макса и Кристину вдвоем наедине с их удушающей ненавистью.
Кристина тоже отложила приборы — аппетит пропал окончательно, уступив место глухому гневу. Она дождалась, пока шаги подруги стихнут в коридоре, и только тогда заговорила, не заботясь о том, насколько ядовито звучит её голос.
— Скажи-ка мне, братик, если ты настолько не хочешь жениться, зачем вообще согласился? Зачем ты сознательно портишь жизнь и будущее ни в чем не повинной Анабель?
— Потому что у меня есть долг перед своей семьей, — ледяным тоном ответил Макс, даже не шелохнувшись.
— Долг? Жениться на той, на кого указал твой отец? — Кристина подалась вперед, скрестив руки на груди. — Это и есть твой предел?
Макс медленно поднял на неё свои серые глаза. В их глубине на мгновение вспыхнуло что-то пугающее, но он лишь криво усмехнулся.
— Ты за меня переживаешь, сестренка?
— Мне жаль мою подругу, — отрезала Кристина, и в её глазах зажглось презрение. — Жаль, что она достанется в жены бездушному монстру, который просто не способен любить. Никого и никогда.
— Значит, твоей подруге не следовало соглашаться выходить за меня замуж, — Макс небрежно откинулся на спинку стула, но его пальцы при этом до белизны сжали край стола. — Я насильно её к алтарю не веду. Это решение её семьи. И её собственное.
— Она тебя любит! — Кристина едва сдержалась, чтобы не перейти на крик. — Она сейчас носит розовые очки, которые ты с неё снимешь с такой жестокостью, что осколки разобьют ей сердце! Ты уничтожишь её, Макс!
— Это её проблемы, Кристина, — глухо, но жестко перебил её брат. Он подался к ней, и его взгляд стал тяжелым, как гранитная плита. — Не у каждого в этом мире есть та свобода, которая есть у тебя. Свобода самой выбирать, за кого выйти замуж.
Кристина злобно, почти истерично рассмеялась. Этот смех прозвучал жутко в полупустой столовой. Ей до безумия, до дрожи в пальцах хотелось вцепиться ногтями в лицо брата и выцарапать эти холодные, всезнающие серые глаза. Как у него поворачивался язык говорить о её свободе? Именно благодаря его «стараниям», его угрозам и его ищейкам она совсем недавно стояла на ледяном осеннем балконе и, обливаясь слезами, отказывала Даниэлю, пока тот стоял перед ней на одном колене с кольцом в руках.
— То, что ты делаешь с моей жизнью, ты называешь свободой?! — выдохнула она, и её голос сорвался от душащих слез и ярости. — Ты запер меня в клетке, приставил ко мне своих псов, разрушил всё, что мне было дорого, и теперь смеешь говорить, что я свободна?!
Макс молчал несколько долгих, невыносимых секунд, в течение которых в столовой слышалось лишь тяжелое, рваное дыхание Кристины. Время словно загустело, превращаясь в смолу. Его лицо оставалось неподвижной каменной маской, но в глубине серых глаз промелькнуло что-то пугающее — дикая смесь обреченности и ярости, которую он отчаянно пытался подавить под напором собственных запретных чувств к ней.
— Ты жива, — наконец глухо произнес он, и эти два слова прозвучали так, словно он вытолкнул их из самой груди, преодолевая сопротивление.
Кристина неверяще, горько рассмеялась. Этот звук, больше похожий на всхлип, разрезал удушливую тишину столовой.
— Какая щедрость, Максимилиан! Мне нужно упасть перед тобой на колени и благодарить за то, что мне дозволено дышать в этой тюрьме?
— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — его голос опустился до едва различимого шепота, но в нем звенела натянутая до предела струна.
— Тогда объясни мне! — Кристина резко перебила его, подавшись вперед всем телом. В её глазах, полных слез, горел огонь отчаяния. — Хоть раз в жизни, Макс, просто объясни! Не угрожай мне своими ищейками. Не приказывай, с кем мне ходить на балы. Не играй в гребаного старшего брата-защитника. Просто скажи мне чертову правду!
Макс медленно поднял на неё взгляд, и Кристину обдало таким холодом, что она едва не отшатнулась.
— Есть вещи, Кристина, которых тебе лучше никогда не знать. Ради твоего же блага.
— Вот именно! — Кристина со всей силы ударила ладонью по дубовому столу. Звон приборов эхом разнесся по пустеющему залу. — Всегда одно и то же! Виктор молчит, прячась за своими тайнами. Ты молчишь, изображая ледяного стража. Все вокруг принимают за меня решения, ломают мою жизнь через колено, а потом с благородными лицами убеждают, что это ради моего же блага!
— Потому что так оно и есть, — жестко отрезал он, и его желваки заходили ходуном.
— Нет! — выкрикнула она, и первая слеза всё-таки сорвалась, обжигая щеку. — Это удобно вам! Удобно Виктору, удобно лично тебе! Вы просто дрессируете меня. Ты хоть понимаешь, что именно ты отнял у меня там, в кабинете алхимии? Понимаешь, что я каждый божий день просыпаюсь с одной единственной мыслью: какой счастливой была бы моя жизнь, если бы ты просто оставил нас с Даниэлем в покое?! Если бы ты не лез в мою жизнь своими руками?!
Макс замер, словно подкошенный. Его пальцы, до этого сжимавшие край стола, бессильно разжались.
— Думаю, понимаю, — очень тихо ответил он.
— Нет, не понимаешь! Ты не способен чувствовать!
— Думаю, понимаю гораздо лучше, чем ты можешь себе представить, — в его голосе на мгновение прорвалась такая глухая, вековая усталость, такая бездонная мука, что Кристина даже осеклась на полуслове, подавившись воздухом.
Перед ней на долю секунды показался не всемогущий наследник Грейвальдов, а глубоко несчастный, загнанный в угол человек, у которого плавились мозги от мыслей о ней. Но это откровение длилось лишь миг — Макс слишком быстро вернул контроль.
— Тогда почему? — уже тише, почти умоляюще прошептала она, вглядываясь в его застывшее лицо. — Если ты всё понимаешь... почему ты это сделал? Зачем разрушил нас?
Макс отвел взгляд в темное окно, где осенний ветер швырял капли дождя в стекло. Он не мог сказать правду. Потому что ни один его ответ не прозвучал бы нормально. Потому что любое честное объяснение — о его собственных запретных чувствах, которые выжигали его изнутри, об ультиматуме Виктора, готового стереть Райна в порошок, — только подтвердило бы её худшие подозрения и уничтожило бы остатки её доверия к нему.
— Потому что это было необходимо, — чеканя каждое слово, произнес он.
Кристина в изнеможении закрыла глаза, чувствуя, как силы покидают её.
— Ненавижу это слово. Вы прикрываете им любую свою жестокость.
— А мне смертельно надоело слышать от тебя слово «ненавижу»!
Глаза Кристины распахнулись от шока. Впервые за весь этот изнурительный вечер глухое, копившееся неделями раздражение прорвалось наружу и у него. Налет аристократического спокойствия сорвало, как сухую листву ветром.
— Ты думаешь, только тебе здесь больно, Кристина? — тихо, но с пугающей вибрацией в голосе спросил Макс. Его серые глаза лихорадочно блестели. — Думаешь, только ты одна в этом доме чем-то пожертвовала? Думаешь, я живу в абсолютном покое, пока ты страдаешь?
— Не смей сравнивать себя со мной! — задыхаясь от возмущения, выплюнула она. — Ты получаешь всё: титул, власть, идеальную невесту! А у меня...
— Почему я не могу сравнивать? — Макс резко поднялся во весь рост, нависая над ней всей своей массивной фигурой в черном камзоле. Маска брата трещала и осыпалась крупными осколками. — Потому что твои страдания — это прямое следствие твоих собственных, глупых решений? Потому что ты сама, добровольно выбрала Райна, зная, к какой семье он принадлежит? Потому что ты сама решила довериться человеку, союз с которым наш отец никогда, слышишь, никогда бы не одобрил?!
— А ты решил всё за меня! — сорвалась на крик Кристина, и в её голосе зазвенели слезы пополам с яростью.
— Да!
Ответ прозвучал настолько резко, выстрелив в удушливую тишину столовой, что оба они мгновенно замерли. Макс тяжело, прерывисто вдохнул через нос. Слишком поздно. Слово, которое он так долго держал за зубами, уже сорвалось и повисло между ними осязаемым, раскаленным добела обвинением.
— Да, решил, — повторил он уже тише, но в этом низком голосе Кристина услышала пугающую, непреклонную силу. Он подался вперед, заставляя её смотреть себе прямо в глаза. — Потому что кто-то должен был это сделать. Кто-то должен был включить рассудок, пока ты окончательно не разрушила свою жизнь ради мимолетного порыва.
— Не ты, Макс. Не ты должен был это решать, — покачала она головой, чувствуя, как к горлу подступает горький ком.
— Именно я.
— Не ты! — Кристина встала со стола и сделала шаг вперед, упрямо вскинув подбородок.
— Именно я!
На этот раз его голос прозвучал почти как рык раненого зверя. Стены столовой будто содрогнулись от этого звука, и оглушительная, мертвая тишина мгновенно обрушилась на помещение. Редкие студенты, до этого момента тихо сидевшие за соседними столами, поспешили уткнуться в свои тарелки и сделать вид, что они абсолютно ничего не слышат и не замечают опасной семейной драки Грейвальдов.
Кристина смотрела на него, и её сердце затапливала ледяная стужа. Она видела перед собой чудовище. Человека, который упивался своей властью и считал, что имеет право ломать чужие судьбы просто потому, что может.
— Знаешь, что самое страшное? — очень тихо, почти беззвучно спросила она, и от этого шёпота Максу почему-то стало не по себе.
Он ничего не ответил, лишь сжал челюсти так, что на щеках проступили жесткие желваки. Каждая мышца его тела была натянута, как тетива лука перед выстрелом.
— Я уже даже не уверена, что ты делаешь всё это ради семьи, — продолжила Кристина, не отводя от него своего пристального, карающего взгляда.
Макс застыл. Воздух вокруг него словно заледенел. Попала. Точно в цель, прямо под ледяной панцирь, который он так тщательно выстраивал годами. Она била в слепую, но её слова резали по живому, обнажая то, в чем он сам себе боялся признаться наедине с собой в темной пустой комнате.
— Мне кажется, — Кристина сделала паузу, ловя каждое мимолетное изменение на его окаменевшем лице, — ты просто глубоко и безнадежно эгоистичен. Ты не можешь смириться с тем, что в этом мире существует хоть что-то, что тебе не принадлежит. Что есть сфера моей жизни, куда твои грязные руки не способны дотянуться.
В глазах Максимилиана вспыхнуло что-то по-настоящему опасное, темное и дикое.
— Осторожнее, Кристина. Ты переходишь черту, — предупредил он, и его голос опустился до леденящего кровь шёпота.
— Почему? — она сделала смелый шаг вперед, сокращая расстояние между ними, бросая вызов его хваленой выдержке. — Что такое, Макс? Правда глаза режет?
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты не знаешь и сотой доли того, что происходит, — процедил он сквозь зубы.
— Тогда опровергни, — она сделала медленный шаг назад, давая им обоим пространства, но продолжая держать его на прицеле своих глаз. — Докажи мне, что я ошибаюсь. Скажи мне прямо в лицо, глядя мне в глаза, что тебе абсолютно всё равно, кого я люблю. Что тебе плевать на Даниэля.
Тишина. Только тяжелое, рваное дыхание Макса нарушало этот удушливый вакуум.
— Скажи, — требовала она, и в её голосе звучала отчаянная мольба пополам с торжеством.
Снова молчание. Макс стоял неподвижно, словно высеченный из гранита памятник самому себе. Его кулаки были сжаты до такой степени, что из мелких царапин, оставшихся после утреннего спарринга, начала сочиться кровь, пачкая белоснежные манжеты.
— Скажи это, Максимилиан!
Он не смог. Он смотрел на неё — бледную, с дорожками слез на щеках, но такую непокорную и чужую — и понимал, что язык не повернется произнести эту ложь. Ему не было всё равно. От мысли о том, что она принадлежит другому, его рассудок плавился и выжигал изнутри всё живое. И именно это его беспомощное, давящее молчание оказалось для Кристины страшнее и красноречивее любого яростного ответа. В этот миг она увидела в глубине его глаз то, от чего ей захотелось бежать на край света без оглядки.
Макс резко отвернулся, не в силах больше выносить этот взгляд. Он круто развернулся на каблуках и стремительным, хищным шагом направился к выходу из столовой. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись за его спиной, оставив Кристину стоять в полном одиночестве посреди огромного, замершего зала. Её ноги подкосились, и она тяжело опустилась обратно на стул, пряча лицо в дрожащих ладонях. Финал этого разговора не принес ей победы — он лишь оставил после себя руины и четкое понимание того, что её клетка заперта куда надежнее, чем она думала.