27
Виктор сидел в массивном кресле. Его лицо оставалось полностью скрыто густыми ночными тенями, а единственным живым источником света в огромном кабинете была догорающая, оплывающая воском свеча на его столе. В воздухе висел тяжелый, удушливый запах ладана, застарелых чернил и тяжелой, давящей магии Грейвальдов.
Максимилиан вошел уверенно, привычно расправив плечи, но под ледяным, невидимым в темноте взглядом отца его шаг невольно замедлился, а по спине пробежал неприятный холодок. На следующий же вечер после той кошмарной сцены в кабинете алхимии Виктор внезапно вызвал его в фамильный особняк, прислав за ним личную карету прямо к воротам Академии. Макса выдернули посреди учебной недели, словно провинившегося, мелкого служащего на ковер к верховному судье в Совете. Это уязвляло его гордость.
— Ты звал меня, отец? — Максимилиан низко склонил голову в знак уважения, изо всех сил стараясь скрыть бушующее внутри раздражение и глухую тревогу.
Виктор не ответил сразу. Мертвенная тишина кабинета затягивалась, превращаясь в изощренную пытку. Глава рода медленно протянул руку, взял со стола плотный лист бумаги и небрежным, презрительным жестом бросил его перед сыном. Это был отчет — один из тех подробных, конфиденциальных доносов, которые Виктору регулярно присылали его личные, глубоко законспирированные осведомители из числа преподавателей Академии.
— Я доверил тебе присмотр за Кристиной, Максимилиан, — голос Виктора был пугающе тихим, но в каждом слове звенел тяжелый металл, предвещающий скорую, безжалостную бурю. — Я искренне ожидал, что мой единственный наследник, мой лучший и самый способный ученик, сможет без труда справиться с одной-единственной девчонкой, чья память после падения превратилась в решето.
— Я держу её под полным контролем, отец! — Макс попытался перехватить инициативу, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Она делает значительные успехи в стабилизации силы на занятиях Торна, я непрерывно слежу за ней в общежитии...
Он не успел договорить. Виктор резко, с оглушительным грохотом ударил ладонью по столу, заставив сына мгновенно замолчать на полуслове.
— Контролем?! — Виктор медленно поднялся со своего кресла, вырастая из темноты словно зловещий призрак.
В ту же секунду его магическая аура — колоссальная, древняя, пропитанная чистой разрушительной силой рода Грейвальдов — плотной осязаемой волной хлынула по кабинету. Воздух стал настолько густым, что застрял в горле, а невидимый ментальный пресс буквально придавил Максимилиана к полу, заставляя его колени слабо задрожать под этим вековым гнетом.
— Ты смеешь называть контролем то, что твоя сводная сестра по ночам тайно шатается по заброшенным углам Академии с сыном моего злейшего, кровного врага?! — Виктор сделал шаг вперед, и свет свечи наконец выхватил его искаженное гневом, безжалостное лицо. — Ты думаешь, я слеп, мальчишка? Или ты всерьез полагал, что твои мелкие, жалкие разборки и слежка в пустых классах алхимии — это предел того, чему я тебя учил?
Максимилиан стремительно побледнел, чувствуя, как краска отливает от лица. Он до последнего надеялся, что их ночная стычка с Кристиной осталась тайной, и никак не ожидал, что шпионы отца в Академии работают настолько оперативно, эффективно и глубоко. Под взглядом Виктора он впервые за долгое время почувствовал себя загнанным в угол.
— Даниэль Райн... он втирается к ней в доверие. Я собирался разобраться с ним сам, — выдавил Максимилиан, чувствуя, как холодный пот медленно стекает по спине вдоль позвоночника.
— Ты должен был пресечь это в зародыше! — Виктор подошел к сыну почти вплотную, и в его глазах вспыхнул опасный, безумный огонь, который Макс до ужаса боялся с самого детства.
Глава рода резко, с бешеной силой схватил сына за воротник расшитого камзола. В этом грубом жесте не было ни капли отцовской любви или заботы — только слепая, карающая ярость хозяина, недовольного совершившим ошибку слугой.
— Ты разочаровал меня, Максимилиан, — выплюнул он прямо ему в лицо. Каждое слово сочилось ядом. — Ты совершил непростительную глупость: позволил своим чувствам — будь то слепая ненависть или что-то гораздо похуже — полностью затуманить твой разум. Пока ты самонадеянно играл в «строгого старшего брата», она начала ускользать из твоих рук.
Виктор с презрением оттолкнул сына от себя и отвернулся к огромному стрельчатому окну, заложив руки за спину и глядя на погруженный в ночную тьму фамильный сад.
— Слушай мой приказ. Ты вернешься в Академию и сделаешь всё, чтобы Даниэль Райн раз и навсегда исчез из её жизни. Завтра же я лично попрошу ректора переселить Кристину из её нынешнего крыла в общежитие выпускников, в комнату прямо напротив твоей — под твой жесткий личный присмотр. Не разочаруй меня снова, Максимилиан.
— Я всё исправлю, отец, — прошипел он сквозь зубы, сжимая кулаки так сильно, что вновь затрещали едва затянувшиеся костяшки на правой руке. — Даниэль Райн больше никогда не прикоснется к ней. Обещаю.
Максимилиан уже развернулся на каблуках, намереваясь как можно скорее покинуть этот удушающий кабинет, но голос Виктора, внезапно ставший тихим, леденящим и острым, как хирургический скальпель, буквально пригвозднул его к месту:
— И еще одно, Максимилиан. Стой, где стоишь.
Отец неторопливо повернулся от окна и остановился всего в одном шаге от сына. Его взгляд теперь больше не пылал яростным гневом — он был абсолютно пустым, безжизненным, и именно это пугало Макса гораздо сильнее любой магической бури.
— Ты, кажется, окончательно забыл, почему Кристина вообще «потеряла память», — Виктор медленно коснулся длинными пальцами своего виска, словно имитируя сокрушительный удар. На его губах блуждала едва заметная, жуткая усмешка. — Ты решил, что ты умнее самой судьбы, мальчишка. Ты лично столкнул её с обрыва в тот роковой день, Макс. Не смей даже пытаться отрицать это. Я внимательно изучил все отчеты королевских дознавателей еще до того, как они навсегда сгорели в моем камине.
Максимилиан почувствовал, как в легких разом закончился весь воздух, а по телу разлился парализующий холод. Земля уходила из-под ног. Все эти долгие месяцы он был свято уверен, что отец лишь смутно догадывается о случившемся на скалах, но Виктор... Виктор с самого начала знал абсолютно всё.
— Твое великое счастье, — Виктор выделил голосом каждое слово, вонзая их в сына словно иглы, — что я успел вовремя подчистить за тобой все кровавые следы. Твое счастье, что я за огромные деньги купил молчание Тайной Стражи и лично переписал воспоминания тех немногих свидетелей, что видели как ты сформировал воздушный импульс и направил его в Кристиу. Если бы эта грязная правда всплыла наружу, ты бы сейчас заживо гнил в темных Казематах, а не щеголял в серебряных манжетах лучшего выпускника Академии.
— Я скрыл твои грязные улики вовсе не потому, что я люблю тебя, сын. А исключительно потому, что позор наследника — это несмываемый позор всего моего великого дома, — безжалостно продолжил Виктор.
Прежде чем Макс успел отстраниться, отец железной хваткой резко схватил его за подбородок, до боли впиваясь пальцами в кожу и силой заставляя смотреть прямо в свои пустые, безжалостные глаза.
— Запомни раз и навсегда, Максимилиан: ты дышишь и живешь на этом свете только потому, что Кристина тогда выжила. Если с её головы упадет хоть один-единственный волос до того момента, как я лично это разрешу, — ты горько пожалеешь, что в тот роковой день сам не прыгнул со скалы вслед за ней. И поверь мне, я не просто прилюдно лишу тебя права на наследство. Я полностью сотру твое имя из хроник нашего рода так же тщательно и безупречно, как я стер следы твоего неудавшегося преступления.
Он брезгливо оттолкнул сына от себя, разжимая пальцы с таким видом, будто только что прикоснулся к чему-то глубоко нечистому и мерзкому.
— Ты вернешься назад в Академию. И ты будешь оберегать эту девчонку так, словно она — твоя собственная жизнь. Потому что отныне так оно и есть, Максимилиан. Свободен.
Максимилиан стоял посреди погруженного в полумрак кабинета, не в силах даже пошевелиться. Весь его привычный, монолитный мир, годами строившийся на чувстве абсолютного превосходства, высокомерия и вседозволенности, в одно мгновение с треском рухнул. Он больше не был ни главным героем этой истории, ни вольным, сильным игроком на доске Академии — он был лишь жалкой, послушной марионеткой на коротком поводке у собственного отца.
Но страшнее всего было то, что ядовитые слова Виктора прямо сейчас окончательно подтвердили ту безумную, пугающую истину, которую сам Макс втайне подозревал уже очень давно. Кристина — родная дочь Виктора. Его единокровная сестра.
Только это могло объяснить столь противоестественное поведение главы рода. Именно поэтому Виктор Грейвальд готов был собственноручно растоптать, уничтожить своего единственного законного сына и наследника, но во что бы то ни стало сохранить жизнь и магию этой девчонки. Никакой другой логической причины в этом жестоком мире больше просто не существовало.
И если это действительно была правда... Значит, в кабинете алхимии он безумно приревновал собственную сестру. Значит, все эти долгие месяцы он подсознательно начал испытывать непозволительные, дикие и грязные чувства к родной крови.
От этой внезапной, удушающей мысли Максимилиану стало по-настоящему, почти физически мерзко. По спине продрал ледяной пот. Всё это было в высшей степени неправильно. Ломало любые вековые устои и шло наперекор самой природе.
Максимилиан судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри разрастается глухой, панический ужас. Он отчетливо понял, что ему жизненно необходимо выяснить всю правду об их рождении. Прямо сейчас. Немедленно. Пока то странное, темное притяжение, что раз за разом вспыхивало между ним и Кристиной во время их ссор, не зашло слишком далеко, и пока он в порыве очередного бешенства не позволил себе совершить с ней то, что окончательно погубит их обоих.
— Кристина — твоя дочь? — прямо спросил Макс, тяжело опершись ладонями о край стола.
Виктор неторопливо опустился обратно в свое кресло с высокой спинкой и хмуро взглянул на сына. На его лице отразилось холодное недоумение — он явно не привык к тому, что его приказы не выполняются с первого раза, а подчиненные не покидают кабинет по первому требованию.
— Я уже давал тебе исчерпывающий ответ на этот вопрос, — ледяным тоном отозвался глава рода, — и больше повторяться не намерен. Свободен.
— Ты врешь! Так отчаянно и безжалостно не переживают за обычную сиротку, взятую из милости на воспитание, — Макс сделал шаг вперед, практически нависая над столом отца. Он отчетливо понимал, что не сдвинется с этого места, пока не вырвет правду. Возможно, свой собственный смертный приговор. — Так яростно заботятся только о родной крови. Твои шпионы плохо работают, раз не докладывают: уже весь высший свет за твоей спиной открыто называет её твоей незаконнорожденной дочерью.
— Если ты так сильно переживаешь за свой незыблемый статус единственного наследника, то успокойся — Кристине он не перейдет ни при каких обстоятельствах, — Виктор пренебрежительно махнул рукой, словно отмахивался от назойливой мухи. — Если ты вновь не разочаруешь меня своей глупостью, ты так и останешься моим прямым преемником. В противном случае... что ж, всё колоссальное состояние Грейвальдов до последней монеты достанется твоему двоюродному брату Адриану. Он, по крайней мере, умеет слушать.
Но прямо сейчас денежные вопросы и титулы вообще не волновали парня. Ему до боли в висках, до судорог в кулаках нужен был один-единственный прямой ответ «да» или «нет». Ему тошно было слушать эти скользкие увиливания, политические маневры и пустые заверения в том, что Кристина не претендует на богатство их семьи.
— Она твоя дочь?! — Макс сорвался и впервые в жизни позволил себе повысить голос на отца. Громкий, яростный крик эхом разнесся по погруженному в полумрак кабинету, заставив пламя свечи испуганно дрогнуть. Никогда раньше Максимилиан не смел вести себя так дерзко.
Однако вместо ожидаемой вспышки ответного гнева, вместо мгновенного желания применить силу и наглядно показать сыну, как именно нужно разговаривать с главой рода, Виктор замер. Он удивительно внимательно, цепко, словно препарируя скальпелем, посмотрел на Максимилиана.
В серых глазах парня сейчас плескалось такое дикое, отчаянное безумие, которого Виктор никогда раньше за ним не замечал. Максимилиан был на пределе. Он будто вообще пропустил мимо ушей слова о потере наследства и передаче всего Адриану. Его не волновали деньги. Его до глубины души выжигало что-то совершенно другое. И это «что-то» было напрямую связано исключительно с истинной родословной Кристины.
Прошла секунда. Вторая. Тяжелая, звенящая тишина воцарилась в комнате, пока в проницательном, расчетливом уме Виктора складывался этот жуткий пазл. Опыт интригана помог ему догадаться, какая именно пугающая, извращенная мысль сейчас на самом деле движет его сыном. И это было абсолютно недопустимо. Из ряда вон выходящее.
Виктор вновь медленно, со зловещей грацией поднялся со своего кресла, чтобы оказаться на одном уровне глаз с тяжело дышащим сыном. От его взгляда теперь веяло могильным холодом.
— Я искренне надеюсь, Максимилиан, что мне сейчас всего лишь кажется... и что ты не начал желать собственную сестру, — со свистом, невероятно тихо и леденяще произнес он.
Макс, словно от сильного физического удара в грудь, резко отшатнулся от отцовского стола, едва не потеряв равновесие. Лицо его покрылось мертвенной бледностью.
— Я самым настоящим образом рекомендую тебе взять себя в руки, — продолжил Виктор, и в его глазах зажегся предупреждающий, смертоносный блеск. — Жестко контролируй каждый свой порыв и раз и навсегда выброси из головы любые мысли подобного толка, которые касаются Кристины. Иначе я уничтожу тебя сам. Теперь — вон отсюда.
Максимилиан с грохотом захлопнул дверь своей комнаты в фамильном поместье и, не зажигая свечей, в полной темноте рухнул в глубокое кресло. В его голове всё ещё оглушительным, набатным эхом отдавался ледяной, презрительный голос отца: «Ты начал желать собственную сестру». Каждое слово жгло изнутри, клеймило позором. Но сильнее, чем любые смертельные угрозы Виктора, его измученный разум до сих пор жгло и выворачивало наизнанку отчетливое воспоминание о едва уловимом, терпком запахе горького миндаля на горячей коже Кристины.
Он бессильно откинул голову назад, невидящим взглядом уставившись на фамильный герб Грейвальдов, тускло поблескивающий над камином в лунном свете.
До того проклятого дня на скалах Кристина действительно была для него лишь досадным, раздражающим шумом на периферии жизни. Пустоголовая кукла с идеальными манерами, чьё единственное и серое предназначение заключалось в том, чтобы удачно выйти замуж по указке Виктора и тем самым укрепить политическое влияние их дома. Она казалась ему ничем не лучше тех многочисленных девиц в Академии, что ежедневно вешались ему на шею ради его статуса, силы и громкого имени. Он искренне презирал её за слабость, за вечные слезы и полное отсутствие той хищной, темной искры, что бурлила в нем самом.
А потом... потом она упала с этого обрыва. И вернулась с того света совершенно другой.
Сначала это было привычное раздражение. Она стала для него «посмешищем», нелепой, дефектной ошибкой, которая чудом выжила и теперь требовала к себе повышенного внимания. Но с каждым новым днем его изощренные насмешки, которые раньше гарантированно заставляли её беззвучно плакать, начали с сухим стуком натыкаться на ледяную, монолитную стену её абсолютного спокойствия. Она изменилась. Кристина начала отвечать. Тихим, уверенным голосом, острым, как бритва, взглядом и пугающей, опасной улыбкой. Она раз за разом без страха бросала ему вызов — и это, вопреки всей логике и здравому смыслу, стало его будоражить. Лишать покоя.
Появление в этом уравнении Даниэля Райна лишь вскрыло гноящийся нарыв, который Максимилиан так старательно и долго прятал под удобной маской родовой ненависти. Эти их едва заметные переглядывания в Обеденном Зале, эти мимолетные, торжествующие улыбки Райна — от них кровь в венах Макса закипала с такой силой, что его боевая магия едва не вырывалась из-под контроля, готовая снести стены. Он отчаянно пытался внушить себе, что его бешеная ярость — это лишь верность отцу и долг перед кровью. Что Кристина просто предает их род, общаясь с заклятым врагом.
Но там, в запертом классе алхимии, когда он грубо прижал её к растрескавшейся стене и почувствовал на её растрепанных волосах чужой, ненавистный мужской запах... Когда он во всех деталях увидел, в каком помятом, порочном виде она возвращалась после этой ночной встречи... Больные картины, которые его собственный мозг в ту же секунду начал с детальной точностью вырисовывать в сознании — что именно себе позволил Райн и как с готовностью, с какой жаждой Кристина давала на это свое согласие, — едва не свели его с ума.
— Ревность, — едва слышно прошептал Максимилиан в глухую, равнодушную пустоту комнаты.
Это слово горчило на языке, как самый изысканный и смертоносный яд.
Это не был праведный гнев брата, оберегающего честь семьи. Это была чистая, животная, темная ревность мужчины, который с ужасом осознал, что женщина, которую он обязан ненавидеть, всецело принадлежит другому. Кристина больше не была для него «пустой». Она стала яркой, опасной, невыносимо манящей — и одновременно абсолютно недосягаемой для него. Не только из-за проклятой общей фамилии, но и из-за того, что её сердце теперь преданно и часто билось для Даниэля Райна.
Отец так и не ответил прямо на его вопрос. Но Виктор никогда и ни перед кем не отчитывался. Его леденящие угрозы, его пустой взгляд и жесткое поведение делали этот страшный ответ более чем очевидным для Макса. Кристина — его сестра.
Парню было жизненно необходимо, во что бы то ни стало, выжечь её из своей головы. Раз и навсегда. Он не имел ни малейшего, даже призрачного права смотреть на неё не как брат, а как мужчина, который до дрожи жаждет её внимания и её улыбок. Он не должен был её желать. Это было противоестественно. Неправильно. Уродливо. Даже для него, не знающего пощады Грейвальда, это была та самая финальная, сакральная черта, которую он ни за что на свете не посмеет переступить, если не хочет окончательно превратиться в монстра.