2
Мадам Виолетта, сухопарая наставница с повадками тюремного надзирателя, сухо кивнула музыкантам. Под первые аккорды скрипок Максимилиан сделал шаг к Кристине. В своем черном мундире, расшитом серебром, он казался воплощением совершенства, но взгляд, которым он полоснул девушку, был острым и холодным, как хирургическая сталь.
- Позвольте, леди, - процедил он, скорее приказывая, чем приглашая.
Его ладонь властно легла на её талию. Кристина невольно вздрогнула: рука «брата» была неестественно холодной, а сквозь тонкий шелк платья она почувствовала странную, едва уловимую вибрацию. Макс вел её в вальсе уверенно и жестко, превращая танец в поединок.
- Ты бледная, сестренка, - прошептал он ей на самое ухо, когда они стремительно пролетали мимо высоких зеркал. В его голосе сквозила ядовитая насмешка. - Ноги всё еще дрожат? Или туман в твоей голове наконец-то начал рассеиваться?
Кристина вскинула голову, стараясь сохранить равновесие и не сбиться с ритма.
- Единственное, что я вспомнила - это твоё новое прозвище, «Мокрые штанишки». Оно подходит тебе куда больше, чем этот пафосный мундир.
Пальцы Максимилиана сжались на её ладони до боли. В глубине его стальных зрачков вспыхнуло нечто первобытное и темное. Кристина похолодела: это была не просто ревность к родительскому вниманию. Это была застарелая, выдержанная, как яд, ненависть.
- Ты слишком много болтаешь для той, кто едва научился стоять, - прошипел он, усиливая темп. Зал превратился в смазанное пятно. - Будь я на твоем месте, я бы не высовывался. Тебе повезло не умереть один раз. Второго шанса судьба может и не дать.
От него исходила волна липкой, ледяной магии. Он давил на неё, буквально выжигая пространство вокруг.
- Ты боишься меня, Макс, - выдохнула Кристина, глядя прямо в его ледяные глаза. - Я вижу это. Ты боишься того, что может всплыть из глубин моей памяти.
Максимилиан замер на мгновение, и, больше не скрываясь, яростно рванулся в её разум. Его сознание вошло в её мысли, как раскаленный нож в масло. Он ожидал наткнуться на знакомые с детства лабиринты капризов и лжи старой Кристины, но вместо этого провалился в ледяную пустоту, которая внезапно взорвалась калейдоскопом чужих, невозможных образов.
Перед его внутренним взором пронеслись серые коробки высотных домов, огни безумного города, рев железных машин и образ девушки, изнуренной тяжелой работой и вечным страхом за завтрашний день. Это не было притворством - это была чужая жизнь. Он почувствовал её подлинный, первобытный ужас перед ним и осознал сокрушительную правду: душа его сводной сестры мертва, а в этом теле живет та, чьего языка и мира он не знал.
Кристина вскрикнула, но звук застрял в горле. В ответ на это грубое насилие магия внутри неё, дремавшая доселе в самой крови, отозвалась яростным, опаляющим толчком. Это был инстинкт самосохранения, превратившийся в таран. Она не просто вытолкнула его - она сама, словно затянутая в воронку, провалилась в бездну его памяти.
Мир вокруг исчез. Осталась только чужая боль, ставшая её собственной.
Она почувствовала вкус крови во рту - маленького Макса снова ударили за то, что он «недостаточно старался». Она ощутила жжение в лопатках, когда свист отцовской плети в очередной раз рассекал кожу, и тупую покорность судьбе, когда мальчик зажмуривался, стараясь не издать ни звука. Ей передалось его ледяное одиночество в огромном особняке, где мать лечила его раны лишь магией, но не добрым словом, боясь гнева мужа. Кристина почти задохнулась от этой тяжести, её сердце сжалось от внезапного, болезненного сострадания к этому сломленному ребенку.
Но следом пришла новая вспышка - ослепительная и страшная. Кромка обрыва. Запах морской соли и грозы. Она увидела себя - ту, прежнюю Кристину - со спины. И увидела руки Макса, охваченные темным сиянием. Она почувствовала его решимость, его парализующий страх перед будущим и ту черную радость, с которой он толкнул её в бездну.
Макса буквально отбросило от неё. Он пошатнулся, хватая ртом воздух, словно только что выбрался из кипящей воды. Его серые глаза, обычно стальные и непроницаемые, теперь были расширены от шока и неверия. Между ними повисло нечто большее, чем тайна: теперь они оба были убийцей и жертвой, знающими друг о друге правду, которую нельзя произнести вслух.
- Прекратить! - раздался резкий, как удар хлыста, голос Виктора.
Лорд Грейвальд стоял в дверях, его лицо было мертвенно-бледным. Он почувствовал всплеск силы и в мгновение ока оказался рядом, грубо отодвигая сына в сторону и заслоняя собой Кристину. В этом жесте было столько раболепного почтения, замаскированного под отцовскую заботу, что Максимилиан едва подавил рвотный рефлекс.
- Ты в порядке, Кристина? - голос Виктора дрожал. Он смотрел на неё как на величайшую святыню, которую посмели осквернить.
- Да... я просто оступилась, - соврала девушка, пытаясь унять колотившую её дрожь.
Она встретилась взглядом с Максом. В этом безмолвном поединке она вложила в свой взор всё предупреждение, на которое была способна: «Если ты выдашь меня, я выдам тебя. Мы оба знаем, что произошло на том обрыве».
Виктор повернулся к сыну. Его взгляд стал ледяным, обещающим неминуемую и жестокую расправу.
- Если с её головы упадет хоть один волос, Максимилиан... ты отправишься на рудники раньше, чем успеешь закончить Академию. Ты понял меня?
Юноша низко склонил голову, пряча в тени лица гримасу лютой ненависти. Пальцы его рук, все еще хранившие тепло её тела после танца, сжались в кулаки.
- Разумеется, отец. Я просто... помогал сестре вспомнить наши прошлые уроки.
Виктор резко развернулся к преподавателям.
- Думаю, на сегодня с танцами покончено. Благодарю за внимание.
- Как вам угодно, лорд Грейвальд, - учитель и музыканты поспешно покинули залу, стараясь не привлекать внимания к своей поспешности. Тяжелая тишина, воцарившаяся в помещении, казалось, имела физический вес.
- Кристина, оставь нас с сыном наедине, - Виктор вновь посмотрел на девушку.
Она всё еще не могла сдвинуться с места. Её парализовал чистый, первобытный ужас. Мысль о том, что она делит кров с человеком, который хладнокровно убил настоящую владелицу этого тела, высасывала из неё силы. Она видела это в его памяти: как он смотрел вслед падающей в бездну сестре. И теперь этот убийца стоял всего в паре шагов, прожигая её ненавидящим взглядом.
Кристина еще раз посмотрела на Максимилиана. Глядя на его правильные, аристократичные черты, она пыталась осознать, как в таком молодом человеке может уместиться столько тьмы. Она понимала: он не остановится. Теперь она для него не просто обуза, а живое доказательство его преступления. Она - его главная опасность, а значит, он сделает всё, чтобы заставить её замолчать навсегда.
- Я буду у себя, - едва слышно прошептала Кристина.
Заставив свои непослушные, ватные ноги двигаться, она направилась к выходу. Каждый шаг давался ей с трудом, спина горела под невидимым прицелом глаз Макса.
Виктор медленно повернулся к сыну. В его глазах не осталось и тени родительского тепла - лишь холодный, концентрированный гнев, от которого воздух в зале, казалось, стал гуще. Максимилиан слишком хорошо знал этот взгляд; он преследовал его в кошмарах с самого детства. Это был взгляд судьи, выносящего приговор никчемному наследнику.
Спина парня внезапно отозвалась острой фантомной болью. Воспоминания хлынули обжигающим потоком: свист отцовской трости, а позже - тяжелой плети, вгрызающейся в кожу за каждую оплошность, за каждое несоответствие идеалу «истинного Грейвальда». И хотя теперь, когда Макс стал совершеннолетним, Виктор больше не бил его, юноша кожей чувствовал: отец способен уничтожить его жизнь и без единого удара.
- Максимилиан, объяснись, - голос Виктора был пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. - Почему ты напал на Кристину? Не смей лгать, я слишком ясно почувствовал твой магический след.
- Я лишь хотел помочь нашей «бесценной» сестренке скорее прозреть, - огрызнулся Макс. Он понимал, что ложь звучит жалко, но признать правду было равносильно самоубийству.
- Я неоднократно предупреждал тебя: Кристина - залог благополучия этой семьи! - Виктор сделал резкий шаг вперед, сокращая дистанцию. - Её безопасность важнее твоих глупых капризов. Я не позволю тебе прикасаться к ней!
- Важнее, чем собственный сын? - яд, копившийся в душе годами, наконец прорвал плотину. Макса трясло от обиды, которую он больше не мог скрывать. - С тех пор как она упала с обрыва, вы с матерью трясетесь над ней как над святыней! Она для тебя дороже родной крови!
Глаза Макса лихорадочно блестели. Он выплюнул подозрение, которое давно отравляло его мысли:
- Скажи правду, отец... Может, она вовсе не сиротка из трущоб? Может, она твоя дочь, которую ты нагулял на стороне и притащил в дом под видом милосердия? Ведь нельзя так неистово беречь чужого ребенка, презирая при этом своего наследника!
Воздух со свистом рассекла ладонь. Удар был такой силы, что голова Макса дернулась в сторону, а в ушах зазвенело. Массивный фамильный перстень на руке Виктора глубоко рассек парню губу.
- Я больше не желаю слышать этот гнилой бред, - отчеканил Виктор, его голос дрожал от истинного отвращения. - Запомни: я запрещаю тебе подходить к ней ближе, чем на пушечный выстрел. Увижу тебя рядом с Кристиной еще раз - и вместо выпускного бала в Академии ты отправишься гнить в пограничные казармы, служить на благо Аэтерны простым рядовым.
Не сказав больше ни слова, лорд Грейвальд развернулся и стремительно покинул залу. Макс остался стоять один, тяжело дыша и чувствуя на губах соленый вкус собственной крови. Он вытер рот тыльной стороной ладони, провожая отца взглядом, полным тихой, горячечной ненависти.
Он понимал одну простую и страшную истину: если Виктор когда-нибудь узнает, чья именно магия толкнула Кристину со скалы в тот день, побои и изгнание покажутся ему милосердием. Отец просто вырвет его сердце из груди.