Глава 36 | Прекрасная мелочь
Следующие несколько дней были... идеальными.
Тот самый вид совершенства, которому не нужны оркестры или волшебные сказки, — только мягкое утро, теплое солнце и правильный человек рядом.
Мы просыпались поздно, часто переплетаясь в белых льняных простынях, пока солнечный свет лился сквозь марлевые шторы, а за дверьми террасы шептался шум волн. Билли всегда просыпалась первой — каким-то чудесным образом — и исчезала на десять минут, чтобы вернуться с завтраком на маленьком подносе: слоеные круассаны, мармелад из красных апельсинов и капучино с идеальным количеством пенки.
Она забиралась обратно в постель ко мне, ставила поднос нам на колени и говорила:
— Обслуживание номеров, мэм. Доставлено вашей любимой американкой.
Я притворялась, что не впечатлена, но на моём лице всегда играла улыбка, пока я утаскивала кусочки от её выпечки, а она делала вид, что протестует. Она стирала крошки с моих губ большим пальцем, мягко целовала меня, и мы оставались в постели гораздо дольше, чем следовало, — никуда не спеша и не испытывая потребности где-то быть.
К полудню мы обычно уже уходили в город — бродили по извилистым улочкам Палермо: Билли в своих огромных солнцезащитных очках и кепке козырьком назад, а я каждый день в новом сарафане. Мы покупали веганское джелато в крошечной лавке, которой поколениями владела одна и та же семья, вечно пробовали новые вкусы и спорили, какой из них лучше.
— Фисташковое — это король всего джелато, — заявила Билли в один из дней, облизывая своё мороженое с наигранным восторгом.
— Ты говоришь так только потому, что оно подходит под твою эстетику, Билли, — поддразнила я её. — С сумасшедшинкой и солинкой.
Она едва не выронила рожок от смеха.
Вторая половина дня была создана для пасты.
Мы никогда не ели в помещениях — только на залитых солнцем террасах, где столы были покрыты простыми льняными скатертями, а вино лилось без лишних вопросов. К каждому блюду подавали свежий хлеб и оливковое масло, и мы перепробовали все виды пасты, о которых я раньше даже не слышала. Билли всегда спрашивала официантов, что у них самое вкусное, и они буквально расцветали, объясняя суть блюд на тёплом, музыкальном итальянском, который мы едва понимали. Но мы доверяли им — и это всегда было божественно.
Как-то раз днём мы взяли напрокат крошечную лодку.
Ничего особенного — ровно столько, чтобы вместить нас двоих и небольшой переносной холодильник с водой, фруктами и вином. Билли, конечно же, настояла на том, чтобы самой сесть за штурвал, хотя вообще не представляла, что делает. Мы покачивались на волнах вдоль побережья, лавируя мимо бухт и скал; солнце целовало наши плечи, а Средиземное море сверкало, словно бриллианты.
Мы встали на якорь в тихом заливе, где скалы были плоскими и тёплыми. Билли расстелила полотенца, пока я скидывала сарафан и ныряла прямо в воду. Сначала она показалась холодной, резкой и чистой, но это взбодрило меня самым лучшим образом.
Она нырнула следом, выкрикнув: «Бля, ну и холодина!», а затем рассмеялась и поплыла ко мне, брызгаясь водой.
Мы качались на воде, обняв друг друга, наши волосы были зачесаны назад, а солёная вода окутывала нас невесомым спокойствием.
По вечерам мы смывали в душе морскую соль и одевались к ужину. Не потому, что были обязаны, — просто нам нравился сам ритуал. Я надевала что-то мягкое и женственное, и она всегда улыбалась в ту же секунду, как я выходила из ванной, словно не могла поверить, что я её.
Каждый вечер мы пробовали новый ресторан — одни прятались в узких переулках, другие ютились высоко на скалах, открывая панорамные виды. Свечи стояли на каждом столе, музыка едва слышно плыла в тёплом ночном воздухе, и каждый вечер заканчивался вином и смехом.
В другие ночи мы вообще ничего не говорили, только прикасались друг к другу, дышали и прижимались ближе, словно весь мир сжался до четырёх углов нашей постели.
Однажды утром мы проснулись от раскатов грома.
Это был единственный дождливый день за всё время, и Билли разожгла огонь в маленьком очаге прямо у нашей кровати — просто потому, что могла. Мы остались в номере: кутались в халаты, играли в карты и слушали старые пластинки, которые откопали на пыльной полке отеля. Она приготовила нам эспрессо с тостами, и мы танцевали босиком на прохладном каменном полу, пока за окном лениво бушевала буря.
— Давай останемся здесь навсегда, — прошептала я, прижавшись головой к её груди.
— Не искушай меня, — ответила она.
И я не шутила, когда прошептала ей в ответ:
— А я и не шучу.
Дождь наконец-то утих сразу после заката, оставив мощёные улочки Палермо блестеть под мягким светом фонарей. Мы с Билли оделись — ничего слишком официального, просто слегка принарядились. На мне было тёмно-синее платье с запа́хом, мягко подчёркивающее талию, а Билли надела чёрные брюки и слегка мятую рубашку на пуговицах, которую она даже не удосужилась погладить. Впрочем, как обычно.
Мы нашли маленький ресторанчик, зажатый между двумя блекло-жёлтыми зданиями, — из тех мест, где никто не говорил по-английски, а вино подавали в низких гранёных стаканах вместо правильных бокалов. Всё было просто идеально.
Мы сидели за маленьким столиком на улице под гирляндой огней. Позади нас стояло лимонное дерево в горшке, а перед нами поднимался пар от тарелок с пастой. Впервые за долгие месяцы я почувствовала себя по-настоящему расслабленной.
Билли подлила вина в мой бокал, окинув меня взглядом со знакомой ухмылкой.
— А ты ничего, Роуз, прихорошилась.
Я закатила глаза.
— Ты говоришь так, будто сама не смотрела, как я собираюсь.
— И всё же. Подумала, что это заслуживает второго комплимента.
Я улыбнулась, сделав глоток вина.
Мы уже слегка захмелели — не до беспамятства, а приятной легкой дымкой, когда всё вокруг кажется чуточку теплее. Билли откинулась на спинку стула и вытянула ноги под столом, касаясь своими лодыжками моих.
— Итак, — сказала она, лениво крутя вилку. — Что дальше? После Сицилии?
Я взглянула на неё.
— Я переезжаю к тебе.
Она моргнула, а затем расплылась в улыбке.
— Ты серьёзно?
— Конечно, серьёзно. Мы уже пережили скандал, разбитые сердца и мою пугающую свекровь — думаю, с совместной жизнью мы как-нибудь справимся.
Она рассмеялась.
— И то правда.
Я ухмыльнулась.
— И вообще, я планирую привести этот дом в порядок в ту же секунду, как приеду.
— Аристократка, — тихонько сказала она, продолжая улыбаться. — Ты у нас такая неженка из высшего общества.
— Вовсе нет.
— Ты так говоришь, но сама заказывала вино таким тоном, будто ты чертов сомелье.
— Ничего подобного я не делала.
— Ты буквально спросила: «У вас есть Бароло?». Как какая-то герцогиня.
Я рассмеялась, откинувшись на спинку стула.
— Ну, я выросла в мире, где люди именно так обо всем и спрашивают.
Она наклонила голову, изучая меня.
— У тебя ведь никогда не было нормальной работы, верно?
— Если только не считать организацию благотворительных обедов и церемоний разрезания ленточек.
— Я не считаю.
Я улыбнулась.
— Но я вообще-то окончила Оксфорд.
— Знаю, — ухмыльнулась она. — Но для меня всё равно дико, что человек с дипломом в сфере бизнеса последние пять лет выбирал цветочные композиции и расхаживал в вечерних платьях.
Я пожала плечами.
— В работе никогда не было особой необходимости.
Билли на мгновение задумалась.
— А тебе хочется? Ну, прямо по-настоящему хочется?
Я запнулась.
— Возможно. Думаю, я бы хотела попробовать. Заняться чем-то, что покажется действительно моим.
Она протянула руку через стол и взяла меня за руку.
— Ты будешь блистательна в чём угодно. Даже если это будет просто командование мной.
— Это уж точно, Билли.
Мы обе рассмеялись — тем самым искренним смехом, который идет из самой глубины груди. Улица теперь опустела, лишь изредка вдалеке проезжал мопед, да изнутри ресторана доносился тихий звон посуды.
— Знаешь, — тихо сказала она, — мне так нравится называть тебя своей.
Я моргнула, застигнутая врасплох.
— Что?
Я посмотрела на наши руки. Её ладонь была мозолистой, тёплой. Настоящей.
— Я никогда раньше ничьей девушкой не была, — призналась я. — С Джеймсом это всегда было «мой партнёр». Звучало слишком официально для чего-то большего.
— Что ж, — сказала она, придвигая свой стул немного ближе, — теперь ты моя. А я далеко не такая официальная, как сэр Джеймс. Так что привыкай.
Я улыбнулась.
Я наблюдала за тем, как она делает глоток вина — её пальцы обхватили бокал, а взгляд на мгновение скользнул к морю позади меня. Гирлянда огней над нами мягко освещала её кожу, подчеркивая медный оттенок ресниц и розовину губ. Боже, она была прекрасна. И не просто какой-то очевидной красотой — хотя, конечно, и ей тоже, — а тихой, неуловимой. Той самой красотой, что крылась в её смехе, её глазах и в том, как она смотрела на меня.
Я наклонилась вперёд, слегка опершись подбородком на руку.
— Билли...
Она подняла глаза, не отрываясь от бокала.
— Хм?
Я улыбнулась. В груди приятно защемило — в самом лучшем смысле.
— Я так сильно тебя люблю.
Она моргнула от неожиданности, но её губы тут же тронула мягкая улыбка. Она поставила бокал.
— Я тоже тебя люблю, Лиззи.
Я тихонько рассмеялась, но, когда снова заговорила, мой голос звучал твердо.
— Нет, я серьезно. Не думаю, что когда-либо любила кого-то так, как люблю тебя.
Она слегка приподняла бровь, и её взгляд смягчился. Она ничего не ответила — не потому, что не хотела, а потому что видела: я еще не закончила.
— Ты не просто моя, так сказать, девушка. Ты мой лучший друг. Ты видела самые мрачные моменты моей жизни, Билли — одиночество, сомнения, то, что я слишком боялась произнести вслух. И ты ни разу не отвернулась.
Она наклонила голову, продолжая смотреть на меня.
— Ты держала меня за руку, когда мне разбивали сердце, через всё это прошла — и каким-то образом ты всё ещё смотришь на меня так, будто я заслуживаю любви. Ты заставляешь меня смеяться, когда хочется плакать. Ты делаешь меня смелой, когда мне хочется спрятаться.
Я протянула руку через стол и взяла её за руку, проводя большим пальцем по костяшкам её пальцев.
— Ты добрая, когда никто не видит. До безумия преданная. Честная — порой даже слишком честная, будем откровенны. Но это часть того, что делает тебя... тобой.
Её горло дернулось, когда она сглотнула подступивший комок.
— Ты самый искренний человек, которого я когда-либо встречала, Билли. И то, что ты меня любишь — по-настоящему любишь, — изменило меня. Ты сделала меня мягче. Сильнее. Больше самой собой, чем я когда-либо могла себе представить.
— Я люблю тебя. Всю тебя. Даже когда ты оставляешь мокрые полотенца на полу и напеваешь под нос, пока чистишь зубы. Я люблю тебя, потому что ты единственный человек в этом мире, с кем я наконец почувствовала, что могу дышать свободно.
Билли долго смотрела на меня, явно растроганная. Она приоткрыла губы, затем снова сомкнула их, будто не зная, что ответить — что было для неё редкостью. Но она крепко сжала мою ладонь.
— Боже, Лиззи, — прошептала она наконец охрипшим голосом. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.
— Думаю, представляю.
Она наклонилась через стол и поцеловала меня — медленно, затяжно, со сладким вкусом вина. Это был тот самый поцелуй, который не требовал лишних слов.
Потому что самые важные слова мы уже друг другу сказали.