Глава 31 | Очень красивая тюрьма
На следующий день
Дорога перед нами тянулась длинная и тихая, окаймленная живыми изгородями и холмистыми полями, купающимися в мягком сером свете. Незадолго до этого прошел дождь, всего лишь морось, но этого хватило, чтобы дорога стала влажной и блестящей. Мои руки свободно лежали на руле, но плечи были напряжены. Молчание между нами не было враждебным — оно было тяжелым. Хрупким. Каждая тикающая секунда казалась громче предыдущей.
Билли сидела рядом со мной на пассажирском сиденье, поджав под себя одну ногу и скрестив руки на груди. Её волосы всё еще были влажными после нашего вчерашнего ночного купания, а кожа слабо светилась от отблесков костра, которые, казалось, всё еще не покинули нас.
Но тепло уже ушло.
Наконец она повернула голову ко мне, её голос прозвучал тихо, но отчетливо:
— Уйди от него, Элизабет.
Моё сердце сжалось. Я не взглянула на неё, продолжая смотреть на дорогу.
— Билли, пожалуйста, не надо... — начала я, но она меня перебила.
— Нет. Не проси меня молчать. Я целый год держала язык за зубами, Лиззи. Смотрела, как ты заходишь с ним в комнаты, улыбаешься на камеры, носишь это кольцо так, будто оно что-то значит. Но прошлым вечером... ты снова отдала себя мне. — Она замолчала, а затем добавила тише: — Ты больше не имеешь права притворяться.
Я на мгновение взглянула на неё. Она выглядела такой уязвимой, словно правда жгла ей горло.
— Ты думаешь, мне это легко? — тихо спросила я. — Я знаю, что натворила. Знаю, что делаю сейчас. Но ты думаешь, я могу просто взять и уйти? От своей семьи, от всего, что я построила — от всего, чего от меня ждут?
— Да, — её голос сорвался, но не от злости, а от отчаяния. — Да, думаю. Потому что я знаю тебя. Потому что я видела настоящую тебя, а не эту идеальную жену в пастельном платье, не хозяйку дома, не миссис Дэвис. Я видела Лиззи. Женщину, которая хохочет, запрокинув голову. Женщину, которая плачет, когда думает, что никто не видит. Женщину, которая целовала меня так, словно умирала от голода по этим поцелуям.
Я сморгнула слезы.
Она протянула руку и взяла меня за ладонь — её прикосновение возвращало к реальности, хоть она и дрожала.
— Я больше не хочу быть твоим секретом, Элизабет.
— Это не так, — прошептала я.
— Не так? — тихо спросила она. — Тогда скажи мне. Скажи, что всё это значит. Скажи, куда мы движемся дальше. Потому что если мы просто продолжим в том же духе — если я так и останусь для тебя лишь украденными ночами и тайными улыбками — то я так больше не могу.
Я с трудом сглотнула, мой голос был едва слышен.
— Я не знаю, что это значит, Билли. Если бы я только знала. Если бы мне только хватило смелости.
Она тихо рассмеялась — грустно и устало.
— Тебе не нужно быть смелой, Лиззи. Тебе просто нужно быть честной. С самой собой.
Затем она откинулась на спинку сиденья, убрав руки обратно к себе на колени.
— Я буду в своём отеле, — сказала она после паузы. — Три дня. Вот сколько я тебе даю.
Я резко повернулась к ней.
— Три дня?
— Да. — Её взгляд по-прежнему был устремлен в окно, а голос оставался тихим. — Если я ничего от тебя не услышу до истечения этого срока, я всё пойму. Пойму, что была для тебя лишь мимолетным мгновением, а не всей жизнью.
— Билли... — Я снова потянулась к ней, но в этот раз она не взяла меня за руку.
Она повернулась ко мне, её глаза были полны слез, но взгляд оставался твердым.
— Это любовь на всю жизнь, Элизабет. Та, которая не угасает. И я провела каждый день последнего года, пытаясь заглушить её. Пытаясь забыть твой голос, твои руки, твой смех. Но я не могу.
Я прикусила губу, слеза скатилась по моей щеке.
— Я ненавижу себя за то, что заставила тебя чувствовать себя так.
Она покачала головой.
— Ты не заставила меня чувствовать то, чего я уже не чувствовала. Ты просто сделала это невозможным для игнорирования.
Машина замедлила ход, когда я подъехала к её отелю. Небо окрасилось в тускло-розовый цвет, а вдали светился силуэт города.
Она медленно отстегнула ремень безопасности, но не двинулась с места сразу.
— Я хочу быть той, к кому ты возвращаешься домой, Лиззи. А не той, от кого ты убегаешь.
Я кивнула, слезы теперь текли свободно.
— И я хочу быть твоей. Правда хочу.
Она открыла дверцу и вышла, на мгновение замешкавшись, прежде чем закрыть её.
— У тебя есть три дня, — повторила она, её голос звучал твердо, но на исходе сил срывался. — Не трать их впустую.
А затем дверца захлопнулась.
И она ушла.
Я долго сидела в машине, мои руки дрожали на руле, а взгляд был прикован к входным дверям отеля — словно она могла обернуться.
Она не обернулась.
И я уехала, а моё сердце щемило так сильно, как никогда прежде.
Я въехала на длинную, извилистую подъездную дорожку нашего лондонского дома — шины тихо шуршали по камню, двигатель глухо рокотал. Мои руки крепко сжимали руль. Небо было затянуто тучами, окутывая поместье прохладным серым светом. Гравий хрустнул под колесами, когда я припарковала машину рядом с черным «Ягуаром» Джеймса.
Я посидела так какое-то время.
Мои пальцы нащупали кольцо на руке, медленно прокручивая его. Бриллиант поймал свет, сверкая как что-то из сна — или из клетки. Я уставилась на него. Повернула снова.
В голове эхом отдался голос Билли: «У тебя есть три дня. Не трать их впустую».
Я судорожно выдохнула и наконец открыла дверцу машины.
Воздух снаружи казался каким-то более тяжелым. Или, может быть, дело было во мне. Я поднялась по ступеням крыльца, каблуки цокали по камню, и открыла дверь. В доме было тихо. Слишком тихо.
— Дорогая, — услышала я из конца коридора.
Джеймс.
Я повернулась и увидела, что он стоит в дверях своего кабинета, одетый в один из своих сшитых на заказ темно-синих костюмов с аккуратно засученными рукавами; в руке он всё еще держал ручку.
— Как мило, что ты вернулась, — сказал он с улыбкой. — Как съездила в поместье?
— Всё прошло хорошо, — тихо ответила я, и мой голос едва ли соответствовал его воодушевлению.
— Вот и хорошо, — кивнул он. — Ты выглядела так, словно тебе нужно было немного развеяться. Надеюсь, это помогло.
Я выдавила улыбку — едва заметную и вежливую — и пошла дальше.
На кухне было тепло от предзакатного света, льющегося из окон. Там была Эмили — она протирала мраморные столешницы, тихо напевая себе под нос. Когда я вошла, она подняла глаза и заправила локон за ухо.
— Мисс Роуз, — ласково сказала она, — вы вернулись.
— Элизабет, — с усталой улыбкой поправила я её, садясь на один из барных стульев. Я оперлась локтями о стойку, и мои плечи поникли.
Джеймс зашел следом за мной, снимая свое пальто с крючка.
— Мне нужно бежать на встречу, дорогая. Это займет не больше пары часов.
— Конечно, — ответила я на автомате, не оборачиваясь.
Он подошел и поцеловал меня в макушку, слегка коснувшись пальцами моего плеча.
— Поговорим вечером, хорошо?
— Да, — сказала я. Но я не была уверена, о чем нам еще говорить.
Он вышел из комнаты, и его шаги эхом разнеслись по коридору. Входная дверь тихо закрылась за ним.
Эмили оглянулась через плечо. Повисла пауза.
— Ты в порядке? — мягко спросила она, вытирая руки полотенцем. Её голос был тихим, но в нём не было жалости. Только... теплота.
Я ответила не сразу.
Мои пальцы снова прокрутили кольцо.
Наконец я прошептала:
— Нет.
Эмили подошла ближе, на её лице отразилось искреннее беспокойство.
— Хочешь поговорить об этом?
Я подняла на неё глаза — по-настоящему посмотрела на неё — и увидела не служанку. Я увидела человека, который наблюдал за мной годами, заваривал мне чай, застегивал молнии на моих платьях, слышал, как я плачу за закрытой дверью ванной, и ни разу не обронил ни слова.
Кого-то, кто действительно меня видел.
И я рассказала ей.
Всё.
Я рассказала ей о Билли. О Лос-Анджелесе. О свадьбе. О синем платье и ночи у костра, об озере, о любви. О том, как я влюбилась в человека, который не был Джеймсом. В того, с кем я чувствовала себя самой собой больше, чем когда-либо в этом особняке, полном зеркал и полированного серебра.
Я рассказала ей об измене.
И о разбитом сердце.
И о чувстве вины.
И о том, что теперь совершенно не знаю, что делать.
Когда я закончила, я не посмела поднять глаз. Меня трясло, а на ресницах дрожали слезы.
Затем я почувствовала её руку на своей. Теплую. Накапливающую уверенность.
А затем её руки обняли меня.
Эмили прижала меня к себе — это было долгое, тихое и настоящее объятие. Из тех, что дарят человеку, который наконец-то произнес вслух то, что слишком долго носил в себе.
— Ты не плохой человек, Элизабет, — прошептала она мне в волосы. — Ты просто женщина, которая заслуживает того, чтобы её любили по-настоящему.
И впервые за долгое время...
Я позволила себе заплакать.
Я кивнула, уткнувшись в её плечо, дыша неровно, с опухшими глазами. Мой голос сорвался, когда я произнесла это — едва громче шепота:
— Я не знаю, что делать.
Эмили слегка отстранилась, чтобы просто посмотреть на меня, её руки всё еще мягко лежали на моих плечах. Выражение её лица было спокойным, серьезным — так смотрят, когда собираются сказать то, что тебе нужно услышать, даже если ты этого не хочешь.
— Мне кажется, ты знаешь, — тихо сказала она. — Я просто думаю, что тебе страшно.
Я моргнула, и новая волна слез подступила к глазам.
— Ты родилась в этой жизни, — продолжила она. — Званые вечера. Наследие. Ожидания. Тебя воспитали так, чтобы ты вежливо улыбалась и никогда не устраивала сцен. Но никто никогда не спрашивал, чего хочешь ты. По-настоящему.
Я слегка покачала головой, но не стала спорить.
Она продолжала настаивать.
— Любовь, подобная той, что ты описала... она редкая. И настоящая. Она не рождается часто, даже у людей, которые живут в таких домах. — Она окинула взглядом сверкающую кухню с мраморными столешницами, позолоченной фурнитурой и безмолвным холодом. — Ты не любишь Джеймса.
Я открыла рот, попыталась заговорить — но ничего не вышло. Только воздух. Только боль.
— Не любишь, — повторила она мягко, но твердо. — И ты не можешь продолжать в том же духе. Ты не можешь провести следующие пятьдесят лет, просыпаясь рядом с мужчиной, который не зажигает твою душу. Ты не можешь сделать свой последний вздох в постели с кем-то, с кем осталась лишь из-за страха.
Мои губы задрожали.
— Это не жизнь, Элизабет, — сказала она. — Это очень красивая тюрьма.
Она взяла мою руку и зажала её между своими.
— И я знаю, что тебе страшно. Мне бы тоже было страшно. Но ты уже знаешь, как правильно. Ты просто пыталась себя отговорить. Любовь пугает. Но это единственное, ради чего всё имеет смысл.
Мои пальцы крепче сжали её ладонь.
— А что, если я сделаю ему больно? — прошептала я. — Что, если я сожгу всё дотла?
Эмили грустно улыбнулась.— Кое-что должно сгореть, Элизабет. Чтобы ты наконец смогла почувствовать солнце.