Глава 25 | Пусть горит
Прием проходил в бальном зале частного поместья на окраине Лондона — величественном шедевре георгианской эпохи в окружении ухоженных лужаек, мраморных фонтанов и розовых садов, простиравшихся бесконечно во всех направлениях.
Все было идеально.
Бальный зал сиял в лучаях массивных люстр, словно перенесенных из Версаля. Хрустальные бокалы с золотой каемкой искрились на столах, покрытых шелком цвета слоновой кости. Из высоких стеклянных ваз распускались огромные цветочные композиции — белые пионы, нежно-розовые розы и легкие вкрапления гипсофилы, тщательно подобранные под свадебную палитру. В углу тихо играл струнный квартет, и его музыка, легкая и элегантная, звучала подобно шепоту на полированном паркете.
Гости общались в вечерних платьях и смокингах, их смех был теплым и непринужденным. Официанты лавировали между ними с серебряными подносами, предлагая шампанское, икру, миниатюрные говяжьи веллингтоны и изысканные лимонные тарталетки.
Джеймс держал меня за руку.
Он не выпускал ее ни разу с самой церемонии.
Он улыбался, с легкостью приветствовал каждого — жену политика, посла, герцога какого-то-там — и все они, в свою очередь, поворачивались ко мне с восхищением в глазах.
— Ты выглядишь просто сияющей, Элизабет.
— Какое зрелище. Поистине захватывает дух.
— Джеймсу очень повезло.
— Самая красивая невеста, какую Лондон видел за последние годы.
И я улыбалась. Снова и снова. Кивала, вежливо благодарила, говорила все, что полагается. Я позволяла Джеймсу водить меня по залу, словно трофей. Символ. Достижение.
Он наклонился и прошептал:
— Мы сделали это, любовь моя. Только посмотри вокруг. Все идеально, правда?
— Да, — тихо ответила я. — Идеально.
Фотограф увлек нас в сторону для новых снимков — перед тортом, под люстрой, на улице возле фонтана. Моя рука по-прежнему покоилась в руке Джеймса. Моя улыбка оставалась безупречной.
Внутри же я была совсем в другом месте.
Где-то, где теплее. Где все мягче.
Где-то, где можно ходить босиком по крыше под сиянием гирлянд и звуки смеха.
Когда мы вернулись в бальный зал, группа сменила струнную музыку на мягкий джаз. Свет слегка приглушили, и персонал начал готовиться к первому танцу. Комната гудела от предвкушения.
Джеймс повернулся ко мне, поглаживая мою руку большим пальцем.
— Ты готова к нашему моменту? — спросил он с улыбкой.
Я кивнула.
Но я не могла перестать всматриваться в толпу. Словно кого-то искала.
И вот там — у самого края комнаты, наполовину скрытая в тени, у французских дверей, ведущих в сад, — стояла Билли.
Ее глаза встретились с моими.
Она выглядела красиво, до боли красиво, в своем черном костюме с легкой небрежностью. Руки в карманах. Голова слегка наклонена, она просто наблюдала.
Она не улыбалась.
Но и не отводила взгляд.
Пока еще нет.
И как раз в тот момент, когда музыка начала нарастать — зазвучали мягкие клавиши нашей свадебной песни, — Джеймс мягко увлек меня к центру зала, не подозревая о буре, которая тихо бушевала внутри меня.
Все повернулись, чтобы посмотреть на нас.
Новые мистер и миссис Дэвис.
Идеальная пара.
После нашего танца мы с Джеймсом вернулись на свои места за главным столом. Аплодисменты все еще витали в воздухе, словно нежный и сладкий парфюм.
Джеймс поднял бокал с шампанским и наклонился ко мне.
— Готова послушать, как поет Билли? — спросил он с ухмылкой.
Я выдавила легкую улыбку, но внутри у меня все сжалось.
Музыканты потеснились, освобождая место впереди зала. По толпе пробежал тихий шепот, когда Билли вышла вперед. На мгновение она устремила взгляд в пол, а затем подняла глаза и взяла микрофон.
Она мягко прокашлялась и улыбнулась.
— Привет.
Несколько гостей тихо рассмеялись.
— Для тех, кто меня не знает — а я полагаю, это большинство из вас, — меня зовут Билли. Я... подруга Элизабет.
Ее голос слегка дрогнул, но она тут же взяла себя в руки.
— Когда Элизабет попросила меня спеть, я согласилась прежде, чем успела подумать. Потому что, когда Элизабет о чем-то просит, ты просто говоришь «да». В ней есть особая притягательность — из тех, что заставляют весь остальной мир замолчать. — Она солгала.
В зале воцарилась абсолютная тишина.
— Я помню, как увидела ее в первый раз... — продолжила Билли, и ее взгляд смягчился. — На ней было атласное платье персикового цвета, волосы идеально уложены, жемчужные сережки. Она выглядела так, словно сошла со страниц другого мира. И на секунду... я забыла, кто я такая.
Несколько человек вежливо улыбнулись. Но Билли смотрела не на них. Она смотрела на меня.
Прямо на меня.
— Элизабет из тех людей, которые делают комнату светлее. Не потому что она пытается — просто она такая и есть. Она слушает всем сердцем. Улыбается так, словно хранит твой секрет. Она дает тебе почувствовать себя замеченным и понятым так, как ты даже не подозревал, что тебе это нужно.
Джеймс потянулся к моей руке.
Я не шевельнулась.
Билли снова улыбнулась — на этот раз мягко, почти болезненно.
— А Джеймс... — сказала она, поворачиваясь к нему. — Ты очень, очень удачливый человек. Тебе достанется вечность с ней. Твоими будут ее утра. Смех. Тихое чаепитие в саду. Все те маленькие частички ее души, которые делают ее той, кто она есть.
Я часто заморгала, чувствуя, как в глазах покалывает от слез.
— А Элизабет? — сказала она, и теперь ее голос превратился в шепот. — Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили бесконечно. Полностью. Без страха. Ты заслуживаешь кого-то, кто видит тебя именно такой, какая ты есть, и выбирает тебя — каждый божий раз.
Воцарилась пауза.
Долгая, мучительная пауза.
— Так что эта песня для тебя, — тихо произнесла она, — для самой красивой невесты в мире.
Она отступила назад, когда пианино начало играть — мягко и медленно.
Сначала я не слышала слов. Мое сердце стучало слишком громко. Руки дрожали на коленях. В горле пересохло так, что я не могла говорить.
Потому что я знала.
Каждая спетая ею нота была не просто песней.
Это было прощание.
И любовь, которую я могла нести лишь в молчании.
За моей спиной раздались аплодисменты, эхом разнесшиеся по мраморным стенам, словно финальный занавес в пьесе. Билли поклонилась один раз — мимолетный жест изящества — и мягко улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз. А затем — без единого слова — она повернулась и выскользнула через боковые двери в сад.
Я смотрела ей вслед.
Каждая клетка моего тела кричала мне оставаться на месте. Быть невестой. Быть его.
Но я не могла.
— Извини, — прошептала я Джеймсу и уже шла — нет, бежала — через бальный зал.
Я протиснулась сквозь двери прямо в ночь, в сад, залитый лунным светом и мягким сиянием фонарей. Я всматривалась в розовые кусты, каменную дорожку, силуэты.
И тут я увидела ее.
Она стояла под аркой спиной ко мне, опустив голову, ее руки дрожали.
— Билли, — тихо позвала я.
Она не повернулась. Но я видела, как вздымаются ее плечи при каждом вдохе.
— Билли, пожалуйста...
И тогда она повернулась.
И ее глаза были полны слез.
По ее щекам уже текли дорожки слез.
— Я думала, что смогу, Лиззи, — сказала она срывающимся голосом. — Я правда думала, что смогу пережить этот вечер. Всего один вечер. Улыбаться, петь, хлопать вовремя. Притворяться, будто меня не убивает то, что ты выходишь замуж за другого.
Я сделала шаг к ней, теперь уже и мои слезы лились безудержно.
— Ты была невероятной, — сказала я. — Ты была смелой, и красивой, и я...
— Не надо, — прошептала она. — Не говори, что я смелая. Это не так. Я эгоистка. Потому что я думала, что если просто увижу тебя еще раз... если постою достаточно близко... ты передумаешь.
Я прижала руку ко рту, пытаясь сдержать вырвавшийся навзрыд плач.
— Билли...
Она покачала головой.
— Но ты не передумала, — сказала она дрожащим голосом. — Ты ответила «согласна». Ты поцеловала его. Ты стояла там в платье, от которого мне хотелось кричать, и согласилась на жизнь, к которой не лежит твое сердце.
Я подошла ближе.
— Ты не понимаешь...
— Я понимаю, — ее голос стал громче, но не от злости, а от полного отчаяния. — Я понимаю слишком хорошо. Потому что твое сердце, Элизабет... оно не его. Оно мое.
Это что-то сломало во мне.
Я рухнула в ее объятия, уткнувшись лицом ей в грудь и рыдая без всякого изящества или достоинства.
Она держала меня, крепко, неистово — ее руки запутались в моих волосах, ее дыхание дрожало.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Боже, я люблю тебя так сильно, что это больно физически.
— Я тоже тебя люблю, — выдавила я сквозь слезы. — Всегда любила. Но я... я не знала, как выбрать тебя и не сжечь при этом весь свой мир дотла.
— Так сожги его, — сказала она, прижавшись своим лбом к моему. — Пусть горит. Пусть говорят. Пусть осуждают. Я бы поймала тебя, Лиззи. Я бы вынесла тебя на руках через это пламя.
Я кивала, снова и снова, пачкая слезами ее пиджак.
— Прости меня, — прошептала я. — Мне так жаль.
— Мне тоже, — выдохнула она.
И мы просто стояли там.
Две женщины среди шелка и теней.
Обнимающие друг друга на руинах всего, что мы не могли сказать при всех.
И на одно короткое, невозможное мгновение...
Весь мир замер.
Слезы все еще обжигали мне щеки, когда я отстранилась — лишь настолько, чтобы увидеть ее лицо.
Глаза Билли всматривались в мои — настороженные, разбитые, ожидающие того момента, когда я отвернусь.
Но я не отвернулась.
Я подалась вперед, медленно, затаив дыхание.
И поцеловала ее.
Сначала нежно — словно задавая вопрос.
Но затем она ответила на поцелуй — словно давая ответ.
Отчаянный, трепетный, искренний ответ.
Она обхватила ладонями мое лицо, будто не могла поверить, что я настоящая. Будто ей нужно было удержать меня так еще хоть на секунду, на случай, если я снова исчезну. И я позволила ей это.
Потому что в тот момент ничто другое не имело значения. Ни гости внутри. Ни платье. Ни семейное наследие. Ни Джеймс.
Только мы.
Когда наши губы наконец разомкнулись, мы остались рядом — соприкасаясь лбами, все еще не открывая глаз.
Мой голос превратился в едва различимый шепот.
— Я не могу тебя потерять.
Она открыла глаза.
— Ты уже потеряла.
Я покачала головой, и еще одна слеза сорвалась с ресниц.
— Нет. Я не позволю этому случиться. Я не могу... Я не могу жить этой жизнью и делать вид, будто тебя в ней нет. Я думала, что смогу. Думала, что обязана. Но я ошибалась.
Ее большой палец смахнул слезу с моей щеки.
— Лиззи...
— Ты нужна мне в моей жизни, — сказала я срывающимся голосом. — Как бы это ни выглядело. Что бы это ни значило. Как подруга, как кто-то большее, как всё для меня... Я просто — я дышать без тебя не могу. И не хочу.
Билли ничего не ответила.
Она просто обняла меня.
И впервые за долгие недели я снова почувствовала себя собой.
Не Элизабет Роуз, невеста.
Не миссис Джеймс Дэвис.
Просто Лиззи.
Просто влюбленная девушка, которая стоит в залитом лунным светом саду с единственным человеком, который когда-либо по-настоящему ее видел.
Билли слегка отступила назад, ее руки все еще медленно скользили по моим плечам, но выражение ее лица изменилось — оно исказилось от боли, какой я еще никогда у нее не видела.
— Я тоже не хочу тебя терять, — тихо произнесла она. — Но, Лиззи... при одной мысли о том, что ты вернешься туда и...
Она замолчала, тяжело сглотнув.
— Мысль о том, что ты ляжешь с ним сегодня. Будешь в той постели. Позволишь ему прикасаться к тебе так, словно ты принадлежишь ему. Мне от этого физически плохо.
Ее голос сорвался — без лишнего драматизма, но от чего-то настоящего. Чего-то более глубокого, чем злость. Это была скорбь. Мука. Бессилие.
— Билли... — прошептала я, потянувшись к ней, но она снова отступила назад, качая головой.
— Я знаю, что ты это обещала. Знаю, что ты сделала свой выбор. Но я не могу притворяться, будто сегодня просто обычная брачная ночь. Не могу делать вид, будто твои поцелуи не делают все только хуже. Будто я могу просто забыть, как ты смотришь на меня, как ты обнимаешь меня — а потом идешь, ложишься рядом с ним и отдаешь ему то, что предназначено для нас.
У меня такое чувство, словно из моих легких выбили весь воздух. Я медленно покачала головой, глаза жгло от слез.
— Я не стану этого делать.
Билли уставилась на меня.
— Я скажу ему, что устала, — произнесла я. — Скажу, что платье слишком тугое или что я перебрала с шампанским. Я лягу в гостевой комнате, я... я что-нибудь придумаю. Я просто не буду этого делать.
Она пристально вглядывалась в мои глаза.
— А дальше что? — спросила она. — Ты сделаешь то же самое завтра вечером? И послезавтра? И следующие десять лет своей жизни, Лиззи? Такой план? Прятаться за отговорками и чувством вины только ради того, чтобы удерживать меня при себе?
— Если ради этого нужно пойти на такое, — ответила я дрожащим головом. — То да.
— Это не любовь, — прошептала Билли.
— Любовь, — ответила я, пока слезы текли по моим щекам. — Она запутанная, ужасная, и это единственный известный мне способ продолжать дышать. Потому что если я потеряю тебя насовсем, Билли... я больше не буду знать, кто я такая.
Она снова шагнула ко мне, на этот раз осторожно. Большим пальцем она смахнула слезу у уголка моего рта, и ее голос стал тише:
— Ты заслуживаешь большего, Лиззи. Ты заслуживаешь любить кого-то, не прячась в темноте.
— Как и ты, — прошептала я.
И на мгновение мы застыли в тишине.
Она долго смотрела на меня.
Ее глаза блестели от слез, губы были приоткрыты, словно она хотела сказать что-то еще, что-то большее... но не сказала.
Вместо этого она подняла руки, обняла мое лицо ладонями — так бережно, что мое сердце защемило, — и наклонилась ко мне.
Ее губы коснулись моих в последний раз — мягко, медленно, вобрав в себя все, что мы не успели произнести. В этом не было спешки. Не было отчаяния. Это было прощание.
Когда она отстранилась, мы соприкоснулись лбами, замирая так на один последний вдох.
— Мне пора идти, Лиззи, — прошептала она. — Если я останусь, то уже никогда не смогу уйти.
Слезы катились по моим щекам. Я их не вытирала. Я не двигалась.
— Пожалуйста, береги себя, — мягко произнесла она.— Обещай мне.
— Обещаю, — прошептала я, едва удерживая голос, чтобы он не сорвался.
Она отпустила меня, медленно, словно выпутываясь из жизни, которой ей так и не довелось по-настоящему пожить.
Затем она повернулась.
И пошла прочь.
Вон из сада.
Вон из сказки.
Туда, где я больше не могла до нее дотянуться.
И я стояла там, одна под светом гирлянд и луны — новоиспеченная невеста с кольцом на пальце и разбитым сердцем в груди.
И никогда еще я не чувствовала себя менее замужней.
Или более влюбленной.