В другой жизни| Билли Айлиш

На следующий день

Чемодан лежал открытым на гостевой кровати, наполовину заполненный аккуратно сложенной одеждой — кусочки двух разных жизней, неловко сливающиеся в одну. Мои платья из Лондона. Футболка Билли. Мягкий халат из голубого атласа, который она умоляла меня взять с собой.

Я медленно провела ладонями по ткани, пытаясь запомнить, какая она на ощупь. Каждое движение было тихим. Ритуальным. И душераздирающе финальным.

Снаружи я слышала Лос-Анджелес — автомобильные гудки вдалеке, гул жизни, продолжающейся так, будто ничего не произошло.

Но произошло абсолютно всё.

Я как раз застегивала боковой карман, когда позади меня скрипнула дверь.

— Не надо.

Голос Билли был мягким, почти шепотом.

Я повернулась.

Она стояла в дверном проеме, босиком, в старом худи и с уставшим взглядом.

— Пожалуйста, — повторила она, и ее голос сорвался. — Не уезжай.

Я молчала. В горле уже стоял ком.

Она медленно вошла в комнату, словно каждый шаг ко мне давался ей с трудом, на который у нее едва хватало сил.

— Я знаю, к чему ты возвращаешься. Дом, кольцо, роль. Знаю, ты думаешь, что там твое место.

Ее голос дрожал.

— Но, Лиззи... тебе не обязательно уходить.

Я открыла рот, но она перебила меня; ее глаза блестели от слез.

— Я люблю тебя.

Эти слова ударили меня как обухом по голове.

— Я люблю тебя.

Она повторила это снова, на этот раз тверже, словно двойное признание могло остановить неизбежное.

— Знаю, мне, наверное, не следовало этого говорить. Знаю, что сейчас совсем не время, и ты мне не принадлежишь. Но я люблю тебя, Элизабет.

Она перевела дыхание, и теперь ее голос окончательно сорвался.

— И я не могу притворяться, будто мне нормально смотреть, как ты уходишь за эту дверь и возвращаешься к притворству. Только не после того, как я видела тебя здесь, смеющейся на моем полу, танцующей на крышах, просыпающейся в моих простынях. Живой.

Я почувствовала резкое, внезапное жжение в глазах.

Она подошла ближе, заглядывая мне в лицо.

— Я знаю, что тебе страшно. Знаю, что эта жизнь со мной не идеальна, не распланирована и не безупречна. Но она настоящая. И я клянусь, я буду каждый день делать все, чтобы ты чувствовала себя такой же живой, какой была эти последние несколько недель.

Тишина.

Я опустила взгляд. Мои пальцы крепко сжались вокруг бегунка на чемодане.

Когда я наконец снова подняла глаза, они были полны тем, что меня уничтожило.

Надеждой.

— Скажи что-нибудь, — прошептала она.

Но я не могла.

Потому что ту мою часть, которая хотела закричать «да», заглушила другая — та, которую научили улыбаться, кивать и делать то, чего от нее ждут.

— Мне пора, — тихо сказала я.

Лицо Билли вытянулось — словно я вырвала что-то из ее души.

— Прости.

Она медленно кивнула. Но ее плечи опустились, а губы дрожали, словно она изо всех сил пыталась не расклеиться прямо передо мной.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Конечно. Это ведь то, что ты должна сделать.

Она повернулась, чтобы уйти, но замерла в дверном проеме.

— Просто... пообещай мне, что ты не будешь притворяться, будто все это ничего не значило.

Я сделала шаг вперед, едва дыша.

— Это значило всё.

Она коротко и хрупко кивнула.

И ушла.

Я выронила платье, которое держала в руках.

Ноги сами понесли меня прежде, чем я успела подумать.

— Билли...

Она повернулась как раз в тот момент, когда я догнала ее.

Я не колебалась ни секунды.

Я обняла ее за шею, уткнувшись лицом в ее плечо.

— Я тоже тебя люблю.

Она замерла.

— Боже, Билли, я люблю тебя.

Мой голос сорвался.

— Мне кажется... я никогда никого так сильно не любила.

Она отстранилась — ровно настолько, чтобы посмотреть на меня; её лицо уже было мокрым от слёз, а глаза широко распахнулись от недоверия.

Я кивнула сквозь собственные слёзы, пока одна из них скатывалась по моей щеке.

— Это всё по-настоящему. Дело не в Лос-Анджелесе, не в моменте и не в нашем иллюзорном мире. Дело в тебе. В нас.

Она подняла руки, бережно взяв моё лицо в ладони, и провела большим пальцем по скуле, словно могла стереть всю эту боль, если будет достаточно нежной.

— Тогда останься, — прошептала она. — Останься со мной.

Я хотела этого. Боже, как я этого хотела.

Но я посмотрела на неё сквозь пелену слёз и сказала:
— Это моя жизнь, Билли. Светские приёмы. Улыбки. Притворство. Дом, который не кажется родным.

Её руки слегка опустились, но она продолжала держать меня. Цепляться за меня.

— И я ненавижу это, — добавила я, и мой голос задрожал. — Ненавижу всё это. Но это моё. Это принадлежало мне так долго, что я не знаю, как это отпустить.

Я покачала головой, чувствуя, как сердце в груди разрывается на части.

— Моя семья чего-то ждёт от меня. Здесь замешаны имена, наследие и... определённый образ жизни. Меня учили быть Элизабет Роуз с тех самых пор, как я научилась ходить на каблуках.

Она смотрела на меня так, словно видела, как кто-то медленно ломается изнутри.

— А теперь? — спросила она охрипшим голосом. — Теперь, когда ты увидела, какой еще может быть жизнь?

Я прикусила губу, опустив взгляд в пол.

— Теперь я бы хотела этого не знать.

Мы стояли так, и между нами тянулось долгое молчание. Мир снаружи продолжал жить своей жизнью. Машины. Самолеты. Солнечный свет, согревающий стены. Но мы словно застыли.

Только мы двоем.

Оплакивая то, что еще даже не закончилось.

Затем Билли зделала шаг вперед и обняла меня, уткнувшись лицом мне в шею и прижав к себе так крепко, что я чувствовала стук ее сердца в своей груди.

И я сломалась.

Мы обе сломались.

Мы обнимали друг друга и плакали. Тихие, дрожащие рыдания заглушались плечами, волосами и дрожащими руками. Она шептала «я люблю тебя» снова и снова — словно если она повторит это достаточно раз, этого станет достаточно.

Но любовь, столь же жестокая, сколь и прекрасная, не собиралась отменять забронированный мной рейс. Или мир, в который я обещала вернуться.

— Ты помогла мне почувствовать себя самой собой, — прошептала я сквозь слезы. — Словно я наконец-то стала свободной.

Она кивнула, прижимаясь ко мне и обнимая еще крепче.

— Ты и есть ты сама. Даже когда вернешься назад. Не забывай об этом, Лиззи. Пожалуйста.

Я поцеловала её. Без отчаяния. Без спешки. Просто долгим поцелуем, полным всего того, что мы не могли сказать вслух.

И когда я отстранилась, то прошептала:
— Ты — единственное, что когда-либо казалось мне настоящим.

И она не стала спорить.

Потому что она знала.

И я знала.

И от этого отпустить её было почему-то ещё тяжелее.

Поездка в аэропорт прошла в тишине.

Рука Билли лежала на рычаге переключения передач, моя — рядом, наши мизинцы едва соприкасались. Словно мы не могли вынести мысли о том, чтобы отпустить друг друга даже в молчании.

Никто из нас не включил радио. Единственным звуком был гул дороги под колёсами и редкие, тихие вздохи, когда тишина становилась слишком оглушительной.

Я продолжала смотреть в окно, наблюдая, как мимо проносится Лос-Анджелес — солнце отбрасывало длинные тени от пальм, а силуэт города искрился вдалеке, золотой, тёплый и живой.

И я не хотела его покидать.

Не из-за погоды. И не из-за свободы. А потому что здесь была она.

Она была всем в этом городе.

Мы свернули к подъезду аэропорта, и Билли медленно припарковалась перед терминалом. Двигатель заглох, но ни одна из нас не двинулась с места.

Я сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и провожала взглядом людей, которые шли мимо машины с чемоданами, стаканчиками кофе и своими близкими.

Билли наконец повернулась ко мне.

Я чувствовала её взгляд.

Когда я посмотрела на неё в ответ, её глаза уже блестели от слёз.

— Вот и всё, — сказала она едва слышным шёпотом.

Я покачала головой.

— Нет.

Она моргнула.

— Это не прощание, — тихо сказала я, чувствуя, как горло снова сдавливает спазм. — Это просто... до скорой встречи.

Она шумно выдохнула. То ли смешок, то ли всхлип.

— Хорошо.

Она на секунду опустила взгляд на свои руки, а затем потянулась ко мне. Мы встретились на полпути, сойдясь в объятиях настолько крепких, что было почти больно.

Я уткнулась лицом ей в шею, в последний раз вдыхая её запах. Её руки обнимали меня — сильные, тёплые и слегка дрожащие.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что подарила мне что-то настоящее. За то, что напомнила, кто я есть.

Она отстранилась — ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, прижавшись своим лбом к моему.

— У нас бы всё так хорошо получилось, — сказала она, и её голос сорвался.

Я закрыла глаза.

— Я знаю.

Слеза скатилась по моей щеке, и она нежно смахнула её большим пальцем.

Я подалась вперёд и поцеловала её — мягко, медленно и мучительно.

Поцелуй, полный невысказанных «если бы только», горьких «почти» и отчаянных «пожалуйста, не забывай меня».

Когда я отстранилась, то прошептала:

— Я найду тебя в другой жизни, Билли.

Она кивнула, и теперь слёзы текли свободно, она даже не пыталась их прятать.

Я открыла дверь прежде, чем успела окончательно сломаться.

Мои каблуки застучали по тротуару. Чемодан катился за мной как ни в чём не бывало. Словно моё сердце не осталось там, в чёрном Порше, с девушкой, которая любила меня безоговорочно.

Я обернулась, лишь один раз.

Она всё ещё была там, сидела за рулём.

Смотрела на меня.

И я улыбнулась сквозь слёзы.

Потому что она так и не сказала «прощай».

И я тоже не сказала.

И, возможно, этого было достаточно.