Тридцать один день тишины.
Май в Хогвартсе пах глицинией и тревогой.
Я заметила это в первое же утро, когда вышла из подземелий Слизерина в Большой зал. Воздух стал плотным — не от жары, нет, апрельские холода ещё не отпустили замок, — от напряжения. Сотни студентов чувствовали его: приближение чего-то тёмного, неотвратимого, как грозовой фронт за горизонтом. Но никто не говорил об этом вслух. Слизеринцы умели молчать.
Я села на своё обычное место — рядом с Драко, напротив Пенси, вполоборота к Блейзу. Корона блеснула в свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь зачарованный потолок. Я поправила одежду, расправила плечи и взяла чашку с чёрным кофе. Горьким. Без молока. Без сахара.
— Ты выглядишь уставшей, — заметила Пенси, отрезая кусочек тоста. — Опять не спала?
— Я никогда не сплю, Пенси, — ответила я, делая глоток. — Ты должна была это усвоить за полгода.
— Это ненормально, — вмешался Блейз, откидываясь на спинку стула с ленивой грацией. — Даже для тебя.
— Отвали, Забини, — сказала я по-русски, даже не повышая голоса. Коротко. Холодно. Как отрезала.
Блейз моргнул, не понимая ни слова, но интонация сказала ему всё, что нужно. Он поднял руки в примирительном жесте.
— Ладно-ладно, молчу.
Пенси прыснула в кулак. Она уже привыкла, что иногда я перехожу на русский — обычно когда кто-то меня доставал или когда не хотела, чтобы окружающие понимали. Звучало это, по её словам, «жутковато и красиво одновременно».
Драко не проронил ни слова. Он просто сидел, уставившись в тарелку, и ковырял вилкой яичницу, которая давно остыла. Тени под его глазами стали глубже, чем у меня. И это пугало больше, чем любые письма без подписи.
Я накрыла его руку своей под столом. Коротко. Быстро. Только для того, чтобы он знал: я здесь. Я рядом. Я не уйду.
Драко дёрнулся, но не отнял руку.
— Спасибо, — прошептал он так тихо, что расслышала только я.
— Забудь, — ответила я по-русски. Для него. Для нас двоих. Слово, которое значило больше, чем «пожалуйста».
---
Я составила расписание.
Не то, которое раздавали профессора на первой неделе семестра — с зельями, трансфигурацией и древними рунами. Другое. Личное. Секретное.
Каждый день, после занятий, я уходила в Выручай-комнату. Нашла её на третьей неделе учебного года, когда бродила по замку в поисках места, где можно было бы тренироваться без лишних глаз. Комната оказалась больше, чем я ожидала — огромный зал с высокими потолками, стены которого отражали любое заклинание, не повреждаясь. Идеальный полигон.
Я сняла перчатку с левой руки.
На безымянном пальце сверкнул перстень — тяжёлое серебро с крупным лунным камнем, в который была вплавлена руна «Род». Его подарил мне Кощей на выпускном в Колдовстворце. «Магия предков, — сказал он тогда. — В палочках нет силы, девочка. Есть только удобство. Настоящая магия течёт в крови. Перстень — лишь ключ, который открывает дверь».
Я закрыла глаза и коснулась пальцем руны.
Внутри всё загудело — низко, мощно, как улей, потревоженный в летний день. Я почувствовала их — тех, кто был до меня. Малфоев. Тех, кто строил этот род, кто сражался, кто побеждал и умирал. Их магия текла во мне, горячая, как лава, и холодная, как вечный лёд одновременно.
— Защити, — прошептала я.
Перстень вспыхнул белым светом, и вокруг меня вырос барьер — мерцающий, полупрозрачный, с вкраплениями рун, которые танцевали по его поверхности, как живые. Барьер Малфоев. Тот самый, что защищал наш род на протяжении веков.
Я открыла глаза. Удовлетворённо кивнула.
Потом — нападение.
Я подняла руку с перстнем вперёд, сконцентрировалась на образе — тонкое, острое лезвие, рассекающее воздух. «Режь», — приказала я. Из перстня вырвался луч серебристого света, и стена напротив покрылась глубокими бороздами, будто по ней прошёлся гигантский коготь.
«Взрывай». Я вытянула руку, и в центре зала грохнул взрыв. Осколки камня разлетелись в разные стороны, но я уже стояла под щитом — вовремя, на автомате. Перстень горячо пульсировал на пальце, отзываясь на каждый мой приказ.
«Подчиняй». Только один раз. Я направила перстень на манекен в углу и прошептала: — Подчинись. Манекен дёрнулся, замер, а потом медленно опустился на колени. Я чувствовала его — не разумом, нет, чем-то более глубоким. Его магию. Его суть. Я могла приказать ему всё что угодно, и он повиновался бы без вопросов.
Я сжала кулак, и манекен замер. Отпустила — и он рухнул на пол грудой деревяшек.
— Чёрт, — выдохнула я по-русски. Тяжело. Противно. И опасно притягательно.
Я опустила руку, и перстень погас, став просто украшением — красивым, старым, почти безжизненным.
— Ты с ума сошла, — сказал голос от двери.
Я резко обернулась. В проёме стоял Теодор Нотт, прислонившись плечом к косяку. На его лице не было обычной лёгкой усмешки — только холодная, жёсткая серьёзность. И восхищение. Я научилась читать его.
— Как ты меня нашёл? — спросила я, не делая попытки оправдаться или объясниться.
— Шёл за тобой, — ответил он просто. — Последние две недели. Ты каждый день исчезаешь после ужина. Пенси думает, что у тебя роман с кем-то. Блейз ставил на старосту Гриффиндора. Я ставил на то, что ты готовишься к войне.
— Блин, — сказала я по-русски, не столько ругаясь, сколько констатируя факт. — Пенси и её фантазии. Она когда-нибудь доведёт меня до греха.
— Что ты сказала? — Теодор приподнял бровь.
— Что она слишком много думает о чужой личной жизни, — перевела я. — А теперь иди сюда. Раз уж нашёл, будешь помогать.
Он вошёл в комнату, и дверь за ним закрылась сама собой. Он смотрел на мой перстень — на лунный камень, на руну «Род».
— Это не палочка, — сказал он.
— Нет, — я подняла левую руку, чтобы он видел лучше. — В России не пользуются палочками. Детям дают их на первом курсе для удобства, но настоящие маги носят перстни. Магия предков, Теодор. Она в крови. Перстень лишь помогает её направить.
— И ты можешь колдовать без палочки?
— Я могу колдовать вообще без ничего, — я сделала лёгкое движение пальцами, и свеча на столе зажглась сама собой. — Палочка — костыль. Перстень — ключ. А настоящая сила — вот здесь, — я коснулась груди, туда, где билось сердце. — Но чтобы до неё добраться, нужно пройти через многое. Баба Яга говорила: «Магия предков не прощает трусов».
Теодор подошёл ближе. Остановился в шаге от меня. Протянул руку и осторожно коснулся моего перстня. Лунный камень вспыхнул на секунду — серебряным, холодным светом.
— Он меня признал, — сказал Теодор. — Перстень. Я чувствую. Он как будто… живёт.
— Они все такие, — я посмотрела на него внимательно. — Ты чувствуешь магию. Это редкость. Даже среди тех, кто учился в России.
— Нотты всегда были чувствительны к древним артефактам, — он убрал руку, и перстень погас. — Отец говорил, это наш дар. И проклятие одновременно.
Я хотела спросить, что он имеет в виду, но он опередил меня.
— Научи меня, — сказал Теодор. — Не палочкой. Перстнем. Если ты собираешься сражаться, тебе понадобится кто-то, кто прикроет спину.
— Ты хочешь, чтобы я научила тебя древней магии?
— Я хочу, чтобы ты научила меня выживать, — поправил он. — Это разные вещи.
Я смотрела на него долго. Очень долго. Потом кивнула.
— У тебя есть перстень? — спросила я.
Теодор расстегнул ворот рубашки и достал тонкую серебряную цепочку. На ней висел перстень — старый, потускневший, с руной «Защитник» на тёмно-синем камне.
— Ноттов, — сказал он. — Передаётся от отца к сыну. Я ношу его с двенадцати лет. Но никогда не использовал. Отец говорил, что в Хогвартсе это ни к чему.
— Отец ошибался, — я взяла его перстень в руки. Камень был тёплым — живым. Я почувствовала магию Ноттов: древнюю, терпеливую, скрытую. — Приходи завтра в восемь. Я покажу тебе, как пробудить его.
Он улыбнулся — той тёплой, опасной улыбкой, от которой у меня внутри что-то трепетало.
— Я никогда не опаздываю, Серрафима. Нотты пунктуальны.
Когда он ушёл, я посмотрела на его перстень, который всё ещё держала в руке. Камень пульсировал — слабо, почти незаметно.
— Ёлки-палки, — пробормотала я по-русски. — Что ты со мной делаешь, Нотт?
Я не стала думать об этом. Надела цепочку на шею — просто чтобы не потерять.
---
Вторая неделя мая.
К моему удивлению, Теодор оказался талантливым учеником.
Он схватывал всё на лету — щиты, контратаки, даже самые сложные заклинания осваивал за два-три повторения. Но главное — его перстень откликался. На второй день занятий тёмно-синий камень вспыхнул в первый раз — слабо, неуверенно, но это был свет.
— Ты чувствуешь? — спросила я, когда мы стояли посреди зала, и его перстень мерцал в полумраке, как далёкая звезда.
— Чувствую, — его голос дрожал. — Это… как будто кто-то говорит со мной. Изнутри.
— Это твои предки, — сказала я. — Они всегда с тобой. Ты просто не умел их слушать.
Он закрыл глаза, и его перстень засиял ярче. А потом из камня вырвался луч серебристого света, и на противоположной стене появилась глубокая трещина.
— Ни хрена себе, — выдохнула я по-русски, не сдержавшись. Теодор открыл глаза и посмотрел на меня с недоумением.
— Что ты сказала?
— Что ты молодец, — перевела я, пряча улыбку. — Давай ещё раз.
Мы тренировались до тех пор, пока он не смог повторить результат трижды подряд. Я сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела, как он практикуется. В свете перстня его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и пугающе серьёзным.
— Красивый, — подумала я по-русски, и тут же мысленно отвесила себе подзатыльник. — Соберись, Малфой. Не время.
Он опустился рядом, тяжело дыша.
— Думаю, на сегодня хватит, — сказал он.
— Согласна, — я поднялась, отряхивая мантию. — Завтра в то же время.
— Серрафима, — окликнул он, когда я уже взялась за дверную ручку.
Я обернулась.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что доверяешь.
— Не за что, — ответила я по-русски и вышла.
Но всю дорогу до гостиной я чувствовала тепло его перстня на своей груди — того, что висел на цепочке, который я так и не сняла.
---
Третья неделя мая. Экзамены и любовь
Наступила пора экзаменов.
Хогвартс гудел — старшекурсники зубрили дни и ночи напролёт, библиотека была забита до отказа.
Я сдавала экзамены с лёгкостью, которая пугала даже профессоров.
Зелья. Снейп дал задание сварить сыворотку правды. Моя получилась идеально прозрачной, с характерным радужным отливом. Он долго смотрел на колбу, потом поднял глаза на меня.
— Забирайте. Высший балл.
Трансфигурация. Макгонагалл попросила превратить дикобраза в подушечку для булавок. У меня получился чёрный бархат с серебряной вышивкой — точь-в-точь как моё платье.
— Десять баллов Слизерину за стиль, — сухо сказала профессор, но я заметила, как дрогнули уголки её губ.
Древние руны. Письменный экзамен я написала за сорок минут из положенных двух часов. Профессор Бэбблинг просмотрела мои ответы и покачала головой.
— Вы знаете больше, чем я, мисс Малфой.
— Научите меня тому, чего не знаете сами, — ответила я.
Она улыбнулась. Впервые за весь год.
После экзаменов Пенси устроила вечеринку в гостиной Слизерина — с шампанским, сладостями и картами.
— Мы это заслужили, — заявила она, разливая напитки.
Блейз выиграл в карты у всех. Драко проиграл, но впервые за долгое время на его лице появилась тень улыбки.
А потом случилось то, чего я ждала несколько месяцев.
Блейз и Пенси исчезли.
Я нашла их в северной башне. Они стояли у окна, и Блейз держал Пенси за руку — обе её руки в своих, прижав к груди. Луна светила им в спины.
— Я люблю тебя, — говорил Блейз. — Я люблю тебя с четвёртого курса, Пенс. Я просто не знал, как сказать.
— А я думала, ты флиртуешь со всеми подряд, — голос Пенси дрожал.
— Ты единственная, — он поднёс её руки к губам и поцеловал. — Ты всегда была единственной.
Я тихо отступила назад. Не потому, что боялась, что они меня увидят — а потому, что этот момент был не для меня. Не для королевы. Не для Малфоя.
Для девушки, которая тоже когда-то мечтала услышать такие слова.
— Хорошо им, — прошептала я по-русски и вернулась в гостиную.
Драко посмотрел на меня вопросительно.
— Они скоро будут, — сказала я. — Им есть что обсудить.
---
В последнюю субботу мая Теодор позвал меня на прогулку к Чёрному озеру.
Мы шли по берегу молча. Вода была тёмной, почти чёрной, отражала первые звёзды.
— Серрафима, — сказал Теодор, останавливаясь. — Я должен кое-что тебе сказать.
Я остановилась. Повернулась к нему.
— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Не жду, что ты ответишь. Не требую ничего. Просто хочу, чтобы ты знала.
Я замерла.
— Твою мать, — выдохнула я по-русски. Тихо. Растерянно.
— Что? — спросил он.
— Я сказала, что ты выбрал очень неподходящее время, — перевела я, но голос дрожал. Впервые за много лет — дрожал.
— Когда подходящее время для правды? — он сделал шаг ко мне. — Завтра мы разъедемся по домам на лето. Мир становится темнее с каждым днём. Я не хочу умереть, не сказав тебе.
— Ты не умрёшь, — сказала я резко. — Я тебя убью сама, если ты умрёшь. То есть… — я запнулась, понимая, что сказала вслух. — Чёрт.
Теодор улыбнулся. Грустно. Тепло.
— Ты только что пригрозила убить меня, если я умру. Это самое романтичное признание в моей жизни.
— Заткнись, — сказала я по-русски, но беззлобно. Почти ласково.
Он взял меня за руку. Осторожно. Как будто я была сделана из льда.
— Я не прошу ответа, — повторил он. — Позволь мне быть рядом. Даже если ты никогда не скажешь «я тоже». Даже если ты всегда будешь носить корону.
— Ты ненормальный, Теодор Нотт, — сказала я.
— Знаю.
— Ты мог бы выбрать любую.
— Я не хочу любую, — он поднял мою руку и коснулся губами костяшек. — Я хочу тебя.
Я стояла на берегу Чёрного озера, с короной на голове, с перстнем Малфоев на пальце, с его перстнем на груди, и чувствовала, как лёд трескается.
— Пропади ты пропадом, — прошептала я по-русски. — Оставайся. Если хочешь.
Он улыбнулся. Светло. Счастливо.
— Останусь.
---
В последний день учебного года я стояла у входа на платформу 9¾ вместе с Драко, Пенси и Блейзом. Теодор был рядом — чуть позади.
Пенси и Блейз держались за руки. Открыто. Не скрывая.
— Они наконец-то признались, — сказал Драко.
— Я знаю, — ответила я.
Поезд дал гудок.
— До сентября, Драко.
— До сентября, — он обнял меня. — Берегите себя.
— Ты береги, — ответила я по-русски, и он понял. Кивнул. Улыбнулся.
Я взошла в поезд. Теодор — за мной.
— Что ты ему сказала? — спросил он, когда мы сели в купе.
— Что он идиот, — я отвернулась к окну.
— Врёшь.
— Отвали, Нотт.
Он рассмеялся.
Я закрыла глаза. Чувствовала тепло его перстня на своей груди. Чувствовала его взгляд. Чувствовала, что впервые за долгое время я не одна.
— Спи, — сказал он тихо. — Я посторожу.
— Спасибо, — прошептала я по-русски.
И провалилась в сон без сновидений.