Хогвартс, встречай гостью!!!
Я не спала.
Не то чтобы мне было нужно. Магия высшего уровня, которой я овладела ещё на третьем курсе, позволяет обходиться без сна три-четыре ночи подряд, сохраняя полную ясность ума. Кощей называл это «режимом боевого дежурства». Баба Яга ворчала, что «девка себя не жалеет». Но я знала правду: в Малфой-мэноре я не могла позволить себе закрыть глаза.
Слишком много теней. Слишком много портретов, которые шепчутся за твоей спиной. Слишком много старых магических контуров, которые помнят времена, когда Тёмный Лорд пил чай с моим дедом за одним столом.
Поэтому я провела эту ночь за сбором.
Не в дорожный костюм. Нет.
Я открыла свой зачарованный сундук — тот самый, что подарил мне Кощей на третьем курсе, с отделениями «парадный выход», «боевой режим» и «не трогать, убьёт». И достала платье.
Оно было огромным.
Я не преувеличиваю. Оно занимало половину комнаты, когда я разложила его на кровати. Чёрный бархат, тяжёлый, как королевская мантия, расшитый серебряными нитями и россыпью мелких бриллиантов, которые мерцали даже в темноте — как звёзды над Колдовстворцем в самую морозную ночь.
Юбка состояла из трёх слоёв. Нижний — гладкий шёлк, холодный и скользкий, как змеиная кожа. Средний — кринолин из китового уса — настоящий, не магический; Баба Яга учила: «Магия подводит, а китовый ус — никогда». Верхний — тот самый бархат, собранный в тяжёлые складки, с высоким разрезом спереди, чтобы были видны сапоги.
Не туфельки. Сапоги.
Чёрная кожа, ручная работа, каблук — семь сантиметров острого, как кинжал, металла. Шнуровка до колена. Зачарованные на бесшумный шаг и дополнительную устойчивость. В таких сапогах я дралась с лесным духом на четвёртом курсе — и победила.
Рукава платья были длинными, острыми на концах, напоминая крылья. Воротник — высокая стойка, облегающая шею, с вышитой на затылке руной «защита от вторжения чужих мыслей». Ни один легиллимент не пройдёт.
Но главное было не платье.
Корона.
Я сняла её с манекена, который стоял у окна всю ночь. Не та учебная корона, что я носила в Колдовстворце — слишком скромная, слишком «рабочая». Эта была моей. Личной.
Серебро чистейшей пробы, инкрустированное лунным камнем, который менял цвет от молочно-белого до глубокого синего в зависимости от моего настроения. Три зубца, напоминающих расправленные крылья. В центре — сапфир в форме слезы, который я выиграла в карты у русалки на втором курсе (не спрашивай подробности).
Я создала эту корону сама. На четвёртом курсе, когда поняла, что лучшая ученица не должна ждать милостей от короны — она должна носить ту, что сама себе сделала.
Я надела платье.
Процесс занял двадцать минут. Кринолин, три слоя юбок, шнуровка на спине, сапоги, рукава, воротник. Я не пользовалась магией — только руки. Потому что настоящее величие не терпит спешки.
Корона легла на волосы как влитая.
Я посмотрела в зеркало.
На меня смотрела не девочка. Не «младшая Малфой», не «отверженная дочь», не «гостья-ученица».
На меня смотрела Королева.
Ангельски прекрасная. Смертельно холодная. Готовая заморозить любого, кто посмеет усомниться в её праве носить этот блеск.
Волосы — распущены, платиновой волной до пояса. Макияж — минимум: чёрная тушь, прозрачный блеск на губах, лёгкие румяна. Зачем раскрашивать то, что и так совершенно?
Я сделала глубокий вдох.
— Серрафима.
Голос отца раздался за дверью ровно в семь утра. Он никогда не стучал. Он просто произносил имя — и ты должна была быть готова.
Я открыла дверь сама. Не дожидаясь, пока он войдёт.
Отец замер.
Я видела это. Видела, как его взгляд скользнул по платью, по короне, по сапогам. Как на секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Нет. Что-то более сложное. Смесь гордости и тревоги.
— Ты… — начал он и замолчал.
— Я готова, отец, — сказала я, и мой голос звенел, как льдинка в бокале с шампанским. — Можешь провожать меня до камина.
Он не нашёл слов. Впервые в жизни, кажется.
Мы пошли по длинному коридору Малфой-мэнора. Мои юбки шелестели по мраморному полу, как крылья огромной чёрной птицы. Корона отбрасывала тени на стены. Портреты предков замолкали, когда я проходила мимо. Даже они чувствовали.
Отец заговорил только у камина. Голос — тихий, рассчитанный, каждый звук взвешен.
— Ты знаешь, что наш род всегда был верен… определённым идеалам.
Я не повернулась. Смотрела на зелёное пламя, которое уже плясало в камине, готовое перенести меня на Кингс-Кросс.
— Твой брат, увы, не оправдал некоторых ожиданий. Он молод. Он совершал ошибки. Но кровь Малфоев — это кровь победителей, Серрафима. Мы не проигрываем. Мы адаптируемся.
Я молчала. Позволяла ему говорить. В Колдовстворце меня учили: дай врагу высказаться — он сам себя выдаст.
— Твои успехи в России… — отец произнёс это слово так, будто пробовал на вкус что-то кислое, — не остались незамеченными. Есть те, кто заинтересовался твоими способностями. Твоей силой. Твоими знаниями о древней магии, которую не преподают в Хогвартсе.
— И кто же эти «те»? — спросила я, хотя уже знала ответ.
Отец подошёл ближе. Остановился в шаге от меня. Взял щепотку летучего пороха и задумчиво покрутил в пальцах.
— Есть тот, кто вернулся, Серрафима. Ты достаточно взрослая, чтобы знать правду. Тёмный Лорд всегда высоко ценил семью Малфой. И сейчас, когда его дело обретает новую силу… такие, как ты, нужны. Твоя магия. Твоя холодная голова. Твоя способность видеть то, чего не видят другие.
Тёмный Лорд.
Отец произнёс это с благоговением. С надеждой. Со страхом.
Я наконец повернулась к нему. Взгляд — лёд. Корона блеснула в свете камина.
— Ты предлагаешь мне стать оружием?
— Я предлагаю тебе занять место, которое ты заслуживаешь, — поправил он. — Драко получил всё просто так. Ты же… ты доказала. Ты сильнее. Умнее. Холоднее. Лорд оценит это.
Я выдержала паузу. Ровно на три удара сердца.
— Я подумаю над твоими словами, — сказала я, беря горсть пороха. — А сейчас мне нужно на поезд.
Отец сделал шаг в сторону, пропуская меня. Но прежде чем я шагнула в пламя, он добавил — тихо, почти ласково:
— Ты любишь брата, Серрафима. Я знаю. Несмотря ни на что. Защити его там. И, возможно… помоги ему стать тем, кем он должен быть.
Я замерла.
Да. Он был прав. Я любила Драко.
Глупо, безнадёжно, вопреки всему — с самого детства, когда он тайком приносил мне сладкие пирожные из кухни, когда отец запирал меня в комнате за «неподобающее поведение». Драко был слабым. Драко был трусливым. Драко был папиным сынком.
Но он был моим братом.
— Я поняла, отец, — сказала я и шагнула в зелёное пламя.
— Кингс-Кросс, платформа 9¾! — крикнула я сквозь кружащийся дым.
И мир исчез в вихре цвета и звука.
---
Я вышла из камина на платформу 9¾ как из портала в другой мир.
И мир этот замер.
Потому что в огромном чёрном платье, с короной на платиновых волосах, с сапогами, которые звонко цокали по каменному полу, я была похожа на ожившую картину из старых легенд. На падшую богиню. На валькирию, которая спустилась с небес, чтобы забрать души недостойных.
Глаза поворачивались ко мне, как подсолнухи к солнцу.
Молчали.
Шептались.
Я шла медленно, позволяя юбкам плыть за мной, позволяя короне блестеть в лучах утреннего солнца, пробивающегося сквозь закопчённое стекло вокзала. Я не смотрела по сторонам — я смотрела только вперёд. Потому что королевы не оглядываются на толпу.
Толпа оглядывается на них.
— Серра… — раздался знакомый, чуть растерянный голос.
Драко.
Он стоял у входа в поезд, бледный, с растрёпанными (для Малфоя — растрёпанными) волосами. Его мантия была идеально выглажена, но я видела, как дёрнулся его кадык, когда он увидел меня.
Вокруг него — свита.
Конечно, свита.
— Серра, ты… — начал он и замолчал, обводя глазами моё платье, мою корону, моё лицо. — Ты выглядишь… не как обычно.
— Я выгляжу так, как должна выглядеть Малфой, — ответила я, останавливаясь напротив него. Моя юбка качнулась и замерла. — Доброе утро, брат.
Драко моргнул. Потом перевёл взгляд на своих спутников.
Пенси Паркинсон — маленькая, круглая, с короткими чёрными волосами и тяжёлой челюстью — смотрела на меня с плохо скрываемой завистью. Её платье было хорошим. Дорогим. Но оно было обычным. А моё — нет.
— Серрафима, — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слышали, ты училась в… России.
— Колдовстворец, — поправила я. — Лучшая школа для тех, кому мало Хогвартса.
Пенси не нашлась, что ответить.
Блейз Забини — высокий, тёмнокожий, с идеальной линией скул и ленивой улыбкой богатого бездельника — разглядывал меня с откровенным интересом. Не тем пошлым, которым мужчины смотрят на красивых женщин. Другим. Профессиональным.
— Корона интересная, — сказал он, кивая на мой головной убор. — Сама делала?
— Сама, — ответила я, и в голосе прозвучало что-то, отдалённо похожее на одобрение. — На четвёртом курсе. Из серебра и лунного камня.
— Впечатляет, — Блейз не лгал. Я это чувствовала.
Но потом мой взгляд скользнул дальше — и замер.
Теодор Нотт.
Он стоял чуть позади остальных, почти в тени, прислонившись плечом к стене вагона. Небрежная поза. Полуприкрытые глаза. Он не смотрел на меня с завистью, как Пенси. Не с интересом, как Блейз. Он смотрел так, будто читал книгу, от которой не мог оторваться.
У него были карие глаза.
Не просто карие — глубокие, тёмные, как заваренный индийский чай, с золотыми искрами, которые вспыхивали, когда он моргал. И кудрявые волосы — тёмно-русые, почти шоколадные, падающие на лоб беспорядочными, но какими-то правильными завитками.
Он был красив. Не той холодной, мраморной красотой, которую лепили скульпторы древности. Другой. Тёплой. Опасной в своей кажущейся мягкости.
Я почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Что-то, чего я не испытывала очень давно.
Любопытство.
— Теодор Нотт, — произнесла я, и это прозвучало как приветствие, но на самом деле было вопросом.
Он чуть склонил голову. Улыбнулся — чуть-чуть, только уголками губ.
— Серрафима Малфой, — ответил он, и его голос был низким, чуть хрипловатым, как треск костра в зимнюю ночь. — Слышал о вас много. Говорят, вы лучшая ученица Колдовстворца за последние сто лет.
— Говорят правду, — ответила я, и в этот раз это было не высокомерие. Просто факт.
Он рассмеялся. Тихо, коротко. Карие глаза сверкнули золотом.
— Это мне нравится, — сказал Теодор. — Правда. Без прикрас. Редкость в нашем кругу.
Я вдруг поняла, что хочу услышать этот смех снова.
— Драко, — я перевела взгляд на брата, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — мы едем в вагоне для гостей. Отец договорился. Там есть место для меня и для… твоей компании.
Драко выдохнул с облегчением — он явно боялся, что я заставлю его ехать отдельно.
— Хорошо, — кивнул он. — Мы с тобой.
— Вы — со мной, — поправила я. — Не забывай, кто здесь Корона.
И, не дожидаясь ответа, я взошла в поезд. Юбки плыли за мной, как чёрное море. Корона блестела. Сапоги цокали по металлическим ступеням.
Позади — молчание. Я чувствовала на спине взгляд Теодора Нотта. Карий. Тёплый. С золотыми искрами.
---
Купейный вагон для гостей Хогвартса находился в самом начале поезда — за отдельной дверью с табличкой: «Только по приглашению. Посторонним вход воспрещён. Нарушители будут превращены в ежей. С уважением, администрация».
Я оценила стиль. Кратко. Угрожающе. С чувством юмора.
Драко распахнул дверь. Я вошла.
Купе оказалось просторным — явно расширенным магией, — с бархатными диванами тёмно-зелёного цвета, столиком из чёрного дерева и огромным окном, в котором уже проплывали серые здания Лондона. Пахло старым деревом, дорогими духами и чуть-чуть дымом от камина.
Я села.
Не просто села — опустилась на центральный диван, развернув юбки так, чтобы они заняли максимум пространства. Корона блеснула в солнечном луче. Платье расправилось вокруг меня, как крылья огромной чёрной птицы.
— Садитесь, — сказала я, кивнув на оставшиеся места.
Это было не приглашение. Это было разрешение.
Драко сел напротив, быстро, как нашкодивший щенок. Пенси примостилась рядом с ним, стараясь не смотреть на мою корону (безуспешно). Блейз с ленивой грацией устроился в углу, вытянув длинные ноги.
Теодор Нотт помедлил.
А потом сел рядом со мной.
Я почувствовала, как воздух между нами стал плотнее. Или это мне показалось?
— Удобно? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только искренний интерес.
— Вполне, — ответила я, не поворачивая головы. — Бархат качественный. Хотя в Колдовстворце диваны были из драконьей кожи. Говорят, она лучше сохраняет тепло.
— Драконьей? — переспросил Блейз, приподнимая бровь. — Не слишком ли жестоко?
— Драконы линяют, Забини, — я позволила себе лёгкую улыбку. — Кожа остаётся. Драконам всё равно.
Повисла пауза. А потом Блейз рассмеялся — открыто, громко, без тени высокомерия.
— Нравится мне твоя сестра, Драко, — сказал он, качая головой. — Жаль, что ты о ней молчал пять лет.
Драко покраснел. Напрягся. Открыл рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, наверное, или съязвить в ответ.
— Не надо, — остановила я его, даже не взглянув. — Он прав. Ты молчал. Но теперь я здесь. И мы не будем говорить о прошлом.
— О чём будем? — спросила Пенси, и в её голосе впервые не было зависти. Только любопытство.
Я посмотрела на неё. Внимательно. Оценивающе. Пенси выдержала мой взгляд — не отшатнулась, не опустила глаза. Интересно.
— Расскажите мне о Хогвартсе, — сказала я. — О факультетах. О преподавателях. О том, что мне нужно знать, чтобы не заморозить кого-нибудь случайно в первую же неделю.
— Случайно? — переспросил Теодор, и в его голосе зазвучала усмешка. — А если не случайно?
Я медленно повернула голову к нему. Наши взгляды встретились. Карие глаза в золотых искрах смотрели на меня без страха. Без трепета. Без того раболепия, к которому я привыкла.
Он смотрел на меня как на равную.
Это было… ново.
— Если не случайно, — сказала я тихо, — значит, человек этого заслужил.
Теодор улыбнулся. Не уголками губ — на этот раз широко, открыто, и от этой улыбки его глаза засветились, как два солнца.
— Тогда, Серрафима Малфой, — сказал он, — я буду очень вежлив.
Пенси фыркнула. Блейз покачал головой. Драко выглядел так, будто не знал, радоваться или паниковать.
А я вдруг поняла, что впервые за много лет мне не холодно.
Поезд тронулся.
---
Дорога заняла несколько часов. И за эти часы произошло нечто, чего я не ожидала.
Свита Драко стала моими друзьями.
Не сразу. Не вдруг. Но как-то само собой — между спором о лучших зельях (Пенси оказалась знатоком, хотя и пыталась это скрыть), разговором о квиддиче (Блейз играл лучше, чем Драко, но деликатно молчал об этом) и молчаливой игрой в карты с Теодором (он проиграл три раза подряд, но не злился — только смеялся и говорил «сдавай ещё»).
Пенси первой сломала лёд.
— Знаешь, Серра, — сказала она, когда поезд проезжал мимо очередного зелёного поля, — я думала, ты будешь стервой.
— А я думала, ты будешь стервой, — ответила я честно.
Пенси моргнула. А потом расхохоталась — громко, заливисто, как девчонка, которой плевать на манеры.
— Ладно, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Ты мне нравишься, Малфой. Даже с короной.
— Особенно с короной, — поправил Блейз, подкидывая в воздух зачарованную монетку. — Это добавляет шарма.
Теодор ничего не сказал. Но когда я случайно встретилась с ним взглядом, он подмигнул.
Я не знала, что на это отвечать. Серрафима Малфой не знала, как отвечать на подмигивания.
Поэтому я просто отвернулась к окну и сделала вид, что очень заинтересована пейзажем. Но уголки моих губ предательски дрогнули.
К концу поездки Пенси сидела рядом со мной (пересела с Драко, заявив: «Ты всё равно не оцениваешь мой вкус в зельях»), Блейз показывал мне какие-то дурацкие карточки с шоколадными лягушками («В России таких нет? Серьёзно? Живите в каменном веке»), а Теодор… Теодор просто сидел напротив и смотрел.
Не пялился. Не сверлил взглядом. Смотрел — спокойно, тепло, с любопытством, которое не было навязчивым.
И я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы он отводил глаза.
— Хогвартс скоро, — сказал Драко, выглядывая в окно. — Видишь огни?
Я посмотрела.
Вдалеке, на фоне тёмного неба, проступали силуэты башен. Тысячи окон. Тысячи свечей. Тысячи глаз, которые будут смотреть на меня завтра в Большом зале.
Я поправила корону. Расправила юбки.
— Ну что ж, — сказала я, и мой голос снова стал ледяным, но внутри этого льда теперь горела маленькая искра. — Пусть они увидят, кто приехал.
— Королева, — тихо сказал Теодор, и это прозвучало не как лесть. Как факт.
Я не ответила. Но запомнила.
Поезд замедлял ход. Впереди был Хогвартс. Впереди была новая жизнь.
И впервые за долгое время я ждала её с нетерпением.