34
Ближе к вечеру я постучалась к Ярику в дверь. День прошёл в каком-то странном, тягучем ожидании. Тётя Ира улыбалась, но я видела, как дрожат её руки. Дядя Коля ушёл в гараж — сказал, что нужно починить что-то по дому. Олег заперся в своей комнате и не выходил. Я слышала, как он ходит из угла в угол, иногда включает музыку, потом выключает. Он знал, что я здесь. Не говорил. Не спрашивал. Просто — знал.
Ярик весь день был тихим. Почти не выходил из комнаты, только за обедом — съел суп, поблагодарил и ушёл. Не смотрел в глаза. Я не давила. Ждала. Как обещала — серьёзный разговор. Я постучалась, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.
Комната Ярика изменилась. Стены голые — плакаты сняты. На столе — пепельница. Не одна, несколько. И запах. Когда я зашла к нему в комнату, пахло ветром и сигаретами. Этот сладковато-горький дым въелся в шторы, в ковёр, в одежду, которая валялась на стуле. Я поморщилась, но не от запаха — от того, что этот запах был в комнате ребёнка. Мальчика, которому ещё нет двенадцати. Ярик сидел на подоконнике, поджав ноги, с телефоном в руках. Увидел меня — убрал телефон в карман. Не встал. Не поздоровался. Смотрел настороженно.
— Ярик, ты совсем охерел что ли? — спросила я.
Не ласково. Не сюсюкая. Он вздрогнул.
— Что? — спросил он, нахмурившись.
— Ты оглох? — я повысила голос, подошла к окну, распахнула форточку настежь. Ветер ворвался в комнату, дёрнул шторы, разметал бумаги на столе. — Я тебя спрашиваю: ты совсем охерел? Куришь? В одиннадцать лет? В комнате, где твоя мать каждый день убирается? Где ты спишь? Где мы с тобой когда-то конструктор собирали?
— Не твоё дело, — буркнул он, отворачиваясь.
— Моё, — я схватила со стола пепельницу, полную бычков, и высыпала содержимое в мусорное ведро. — Я приехала сюда ради тебя. Не ради Олега. Не ради Лизы. Ради тебя. Твоя мама спит по ночам? Нет, Ярик. Она не спит. Она плачет. Потому что её младший сын, которого она родила, которого она растила, которого она любит больше жизни, курит в своей комнате, прогуливает школу и разговаривает с ней, как с чужой.
— Ты не понимаешь... — начал он.
— Нет, это ты не понимаешь, — перебила я. Я села на стул напротив него, не на кровать, не рядом — напротив. Сложила руки на груди. — Я не буду с тобой сюсюкаться, Ярик. Ты хотел быть взрослым? Пожалуйста. Я разговариваю с тобой как со взрослым. Ты куришь — ты отвечаешь за последствия. Ты прогуливаешь школу — ты получаешь двойки. Ты грубишь матери — ты теряешь её доверие. Ты хочешь этого?
— Не хочу, — ответил он тихо.
— А что ты хочешь? Чтобы она перестала плакать? Чтобы Олег вернулся домой? Чтобы всё стало как раньше? Но по-другому не будет, если ты сам ничего не изменишь. Сигареты не помогут. Они сделают только хуже. Ты станешь зависимым, будешь тратить деньги на эту гадость, будешь вонять, будешь больным. А твоя мама будет сидеть на кухне и плакать дальше. Ты этого хочешь? Чтобы она плакала?
Ярик молчал. Смотрел в пол.
— Посмотри на меня, — сказала я.
Он поднял голову. В его глазах — злость, боль, страх. Не детские.
— Ты обижен на Олега? — спросила я. — На меня? На весь мир? И что, сигареты сделают тебя счастливее? Они заполнят пустоту? Нет, Ярик. Они её расширят. Я знаю, о чём говорю. Я тоже была подростком. Я тоже хотела курить, когда было больно. Но я не начала. Потому что понимала — это слабость. Это выбор тех, кто не хочет бороться. А ты слабак?
— Нет, — ответил он.
— Докажи, — я встала, подошла к окну, достала пачку сигарет, которая лежала на подоконнике. Открыла, вытащила одну. — Смотри. Это — твой выбор. Ты можешь её взять. Прямо сейчас. И закурить. Я не буду тебя останавливать. Но знай: если ты это сделаешь, я уеду. Прямо сегодня. Потому что я не хочу смотреть, как самый лучший мальчик на свете превращается в того, кого я не узнаю.
Ярик смотрел на сигарету. Потом на меня. Потом снова на сигарету.
— Ты не уедешь, — сказал он. — Ты не бросаешь своих.
— А ты проверь, — я спокойно, без улыбки, смотрела на него.
Он взял сигарету из моих рук. Я замерла. Не дышала. Он смотрел на неё — тонкую, белую, убийственную. Потом раздавил пальцами. Табак посыпался на пол.
— Не уезжай, — прошептал он.
— Не буду, — я выдохнула. — Если ты больше никогда не возьмёшь это в руки.
— Не возьму, — он смотрел на меня. — Обещаю.
— А школу?
— Буду ходить.
— Маму не будешь доводить?
— Не буду.
— И спать ложиться вовремя?
Он почти улыбнулся.
— Ладно, — сказал он.
— Я серьёзно, Ярик, — я села рядом с ним на подоконник. — Я не шучу. Я буду проверять. Я буду звонить твоей маме каждый день. Я буду приезжать. Если узнаю, что ты куришь — я уеду насовсем. И не вернусь. Я не шантажирую. Я просто хочу, чтобы ты жил. По-настоящему. Не задыхался от дыма в своей комнате.
Он кивнул. Спрятал лицо у меня на плече. Я обняла его — маленького, потерянного, уставшего. Моего спасителя, которого теперь спасала я.
— Ника, — тихо сказал он.
— М?
— Я скучал.
— Я тоже, — ответила я.
Мы сидели на подоконнике, смотрели, как темнеет за окном. Ветер выдувал дым из комнаты. Я чувствовала, как Ярик постепенно расслабляется — плечи опускаются, дыхание становится глубже.
— Ярик, — сказала я.
— М?
— Ты сильный. Ты справишься.
— А ты останешься?
— Пока да, — я погладила его по голове. — Но и без меня ты справишься. Ты же знаешь.
— Знаю, — он помолчал. — Но с тобой легче.
— С тобой тоже, — сказала я.
Мы ещё посидели немного. Потом я собрала раздавленную сигарету, выбросила в мусор. Поставила пустую пепельницу на окно — как напоминание. Выключила свет. На пороге обернулась.
— Люблю тебя, Ярик.
— Я тебя тоже, — ответил он.
Я закрыла дверь. В коридоре стояла тётя Ира — бледная, с красными глазами. Обняла меня. Не сказала ничего. Слова были не нужны.
Я прошла на кухню, села, выдохнула. Мятный чай остыл, но я всё равно сделала глоток. Завтра будет новый день. Новый разговор. Новая битва. Но сегодня маленькая победа была. И этого достаточно. Пока.
Следующий день начался с того, что я разбудила Ярика в восемь утра. Он спал в своей комнате — если это можно было назвать сном. Вчера я убрала пепельницы, вымыла пол, проветрила, но запах сигарет всё ещё чувствовался, въевшийся в стены, в ковёр, в его одежду. Сегодня я решила, что этого мало.
— Вставай, — сказала я, дёргая его за край одеяла. — У нас планы.
— Какие? — он сонно зажмурился, натянул одеяло обратно.
— Мы едем покупать тебе новую комнату.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня недоверчиво.
— В смысле?
— В прямом. Вставай. Через час выходим.
Он не спорил. Наверное, понял, что спорить бесполезно. Я была настроена решительно. Вчерашний разговор разбил лёд — теперь надо было строить что-то новое. Не только на словах.
Мы позавтракали — я снова напекла блинов, тётя Ира смотрела на нас с улыбкой, впервые за долгое время без грусти в глазах. Дядя Коля похлопал Ярика по плечу, сказал: «Слушайся Нику». Олег не вышел — я не стучала к нему. Не была готова. Да и не за этим я приехала.
Я взяла Ярика в мебельный магазин.
Мы ехали на такси. Ярик смотрел в окно, иногда спрашивал, зачем я это делаю, почему не бросила всё, не уехала обратно в Москву. Я отвечала коротко: «Потому что надо». Он замолкал. Думал. Взрослел на глазах.
Мебельный магазин был огромным — три этажа, лабиринты из столов, диванов, кроватей. Ярик шёл за мной, сначала нехотя, потом с интересом, потом начал сам показывать, что ему нравится.
— Вот это кровать, — показал он на тёмно-синее изголовье. — Как космос.
— Нравится? — спросила я.
— Дорого, — он покосился на ценник.
— Не твоя забота, — я взяла его за руку и потащила к продавцу.
Мы купили всё. Новую кровать — с космическим изголовьем. Новый стол — светлый, большой, чтобы поместились учебники и ноутбук. Новый стул — удобный, с мягкой спинкой, Ярик долго крутился на нём, проверял, удобно ли. Новые полки — для книг, для его конструкторов, для меча. Плакаты с космосом — он сам выбрал, чёрно-белые, красивые. Новое постельное бельё — с ракетами и звёздами. Шторы — синие, плотные, чтобы солнце не мешало спать по утрам.
Я покупала всё для его комнаты, чтобы сделать ремонт.
Потому что то место, где он сейчас спал, я могла назвать самой настоящей помойкой. Серые стены, ободранные обои, старый продавленный диван, который помнил ещё Олегово детство. Пепельницы на столе. Запах табака. Грязные вещи на полу. Комната, в которой невозможно жить. Комната, которая убивала его понемногу каждый день.
Я не могла это исправить словами. Могла — делом.
— Ника, — тихо сказал Ярик, когда мы выходили из магазина с кучей пакетов и заказом на доставку. — Это всё... для меня?
— Всё для тебя, — ответила я. — Твоя комната. Твоя территория. Ты сам решаешь, как ей выглядеть. Но курить в ней я тебе не разрешу. Даже если ты повесишь на стену портрет космонавта.
Он засмеялся. Впервые за всё время — по-настоящему.
— А ты поможешь клеить обои? — спросил он.
— А кто же ещё? — я улыбнулась. — Твой брат занят, твой отец не умеет, твоя мама устала. Остаюсь я.
— Ты всё умеешь, — сказал он.
— Не всё. Но клеить обои — научилась. В своей квартире в Москве сама делала ремонт.
— Ты сильная, — он смотрел на меня с восхищением.
— Нет, — я покачала головой. — Просто мне тоже нужна была новая жизнь. Я её создала.
— И я смогу?
— Ты уже создаёшь, — я взяла его за руку. — Прямо сейчас.
Домой мы вернулись к обеду. Доставка приехала через два часа. Ярик таскал коробки в свою комнату, я расставляла, открывала, сортировала. Вместе мы вынесли старый диван — дядя Коля помог, сказал, что пора бы, давно пора. Вместе мы содрали обои — тётя Ира стояла в дверях, плакала, но улыбалась. Вместе мы замесили клей и начали клеить новые. Ярик возился с уровнем, я держала полосы, дышали пылью и надеждой.
— Ника, — сказал он, когда солнце уже садилось, а стены стали синими, как космос.
— М?
— Спасибо.
— Не за что, — ответила я, вытирая руки о тряпку. — Это твоя комната. Твоя жизнь. Я просто помогаю.
— Ты помогаешь, — он подошёл, обнял меня. — Ты всегда помогаешь.
Я обняла его в ответ. Чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, живо, по-детски. Он был ещё жив. Не потерян. Просто сломлен. Как я когда-то. Но я смогла. И он сможет.
Вечером мы пили чай на кухне. Тётя Ира смотрела на нас, не веря своим глазам.
— Ты сделала невозможное, — сказала она.
— Я просто показала ему, что есть выход, — ответила я.
— Ты чудо, Ника, — она взяла меня за руку.
— Нет, — я улыбнулась. — Просто Кокорина.
Ярик убежал в свою новую комнату — расставлять книги, вешать плакаты, наводить уют. Я слышала, как он напевает под нос старую песню, ту, что мы слушали в Минеральных Водах. Я закрыла глаза. Всё было правильно.
Олег не вышел. Я не ждала. Моя миссия была не про него. Про мальчика, который верил в меня. И которого я не могла бросить.
Кокорины не сдаются. Кокорины строят новое — даже из руин. Даже если руки в клею и в синяках.
Я допила чай, поставила кружку в раковину. Завтра — новая комната. Новый день. Новая жизнь.
К вечеру в квартиру позвонили.
Мы сидели на кухне вчетвером — я, тётя Ира, дядя Коля и Ярик. Стол был накрыт к ужину, я помогала нарезать салат, Ярик рассказывал про то, как они с друзьями будут собирать новую полку для книг. Тётя Ира улыбалась — впервые за долгое время спокойно, без надрыва. Дядя Коля листал газету, иногда вставлял замечания про ремонт, советовал, как лучше закрепить полки.
Всё было почти нормально. Почти как раньше.
А потом раздался звонок.
Я замерла с ножом в руке. Ярик перестал жевать. Тётя Ира посмотрела на дверь. Дядя Коля отложил газету.
Из коридора послышались шаги — быстрые, тяжёлые. Олег. Он выбежал из своей комнаты, даже не спросив, кто это. Не крикнул «я открою» — просто побежал.
Я смотрела, как он скрывается в прихожей. Как открывает дверь.
Значит, это Лиза.
Я знала. Не угадала — знала. Потому что только ради неси он мог так сорваться с места. Только ради неё забыть обо всех, кто сидел за этим столом. Только ради неё — забыть, что я здесь.
— Ника, — тихо сказал Ярик, глядя на меня.
— Всё нормально, — ответила я.
Я положила нож. Вытерла руки о полотенце. Села. Сделала глоток мятного чая — холодного, горького.
Из коридора доносились голоса. Её смех — звонкий, громкий, уверенный. Его — тише, но тоже счастливый. Они разговаривали, как старые друзья. Как любовники. Как те, кому не нужны свидетели.
— Впустил бы хоть, — проворчал дядя Коля.
— Молчи, — тихо сказала тётя Ира. — Не при ней.
«Не при ней». Это про меня. Она боялась, что мне будет больно. Или что я устрою скандал. Или что просто сломаюсь.
Я не сломалась. Я сидела, пила чай и смотрела на дверь.
— Ника, — Ярик накрыл мою руку своей ладошкой — маленькой, тёплой, детской. — Не уходи.
— Я никуда не уйду, — ответила я.
В дверях кухни появились они. Лиза — в лёгком платье, с идеальной укладкой, с яркой улыбкой. Олег — за её спиной, смотрел на меня мельком и тут же отводил взгляд.
— Здравствуйте, — пропела Лиза, обводя всех взглядом. Остановилась на мне. — Ой, Ника, ты здесь? А я не знала.
— А я не объявляла, — ответила я.
— Олег, ты не сказал, что у вас гости, — она повернулась к нему, игриво шлёпнула по плечу.
— Я не знал, что она приедет, — буркнул он.
— Сюрприз, — я улыбнулась — холодно, натянуто.
— Мило, — Лиза прошла на кухню, села на свободный стул — рядом с Яриком, напротив меня. — А вы тут ужинаете?
— Как видишь, — сказала тётя Ира. Голос был сухим, неприветливым.
— Лиза, может, чаю? — спросил Олег, входя следом.
— Да, дорогой, налей, — она даже не посмотрела на него.
Я смотрела на них. На то, как он выполняет её просьбы. На то, как она сидит на моём месте — или не на моём, но таком привычном, таком родном. На то, как Ярик отодвигается, когда она садится рядом.
— Ярик, как дела в школе? — спросила Лиза.
— Нормально, — буркнул он.
— А я слышала, ты прогуливаешь? — она наклонила голову. — Нехорошо.
— Не твоё дело, — отрезал он.
— Ярик! — прикрикнул Олег.
— А что? — Ярик повернулся к нему. — Правда, не её. Она мне никто.
— Ярик, — тихо сказала тётя Ира. — Не груби.
— Я не грублю. Я говорю правду.
Лиза сделала вид, что не обиделась. Улыбнулась. Взяла чашку чая из рук Олега. Отпила.
— Вкусный, — сказала она. — С мятой. Ты любишь мяту, Ника? Я помню, Олег рассказывал.
— Люблю, — ответила я. — Но сейчас он пьёт чёрный. Поменял вкусы.
— Да, — она посмотрела на Олега с нежностью. — Он многое поменял. С тех пор как мы... — она не договорила.
Я поняла. С тех пор как они вместе.
Я поставила кружку. Встала.
— Ника, ты куда? — спросила тётя Ира.
— Подышу, — ответила я. — Душно.
Я вышла из-за стола. Не смотрела на Олега. Не смотрела на Лизу. Пошла в гостиную, села на диван, включила телевизор. Звук сделала громче — чтобы не слышать их голоса.
Через пять минут пришёл Ярик. Сел рядом, молчал. Потом сказал:
— Она противная.
— Не говори так, — ответила я. — Она не виновата.
— Виновата, — упрямо сказал он. — Она забрала Олега. Она сделала так, что ты уехала. Она приходит и ведёт себя как хозяйка. Это не её дом.
— Это не мой тоже, — тихо сказала я.
— Твой, — он взял меня за руку. — Ты всегда здесь будешь своей.
Я не знала, что ответить. Смотрела на него — на его серьёзное лицо, на его голубые глаза, на то, как он сжимает мои пальцы.
— Ярик, — сказала я. — Иди к себе. Заканчивай комнату. Мне нужно побыть одной.
— Не уходи, — попросил он.
— Я никуда не уйду, — пообещала я.
Он ушёл. Я осталась одна.
В коридоре слышались голоса — Лиза прощалась, Олег провожал. Потом хлопнула дверь. Шаги — его — в гостиную.
— Ника, — сказал он.
Я не обернулась.
— Ника, посмотри на меня.
— Зачем? — спросила я. — Чтобы ты снова сделал мне больно? Чтобы я смотрела, как вы целуетесь? Нет, спасибо.
— Мы не целовались, — он подошёл ближе.
— А я должна верить?
— Она просто зашла на чай.
— Она заходит каждый день? — я повернулась. — Она спит здесь? Она уже переехала?
— Ника...
— Что? Ты не ответил.
— Нет, — он провёл рукой по лицу. — Она не переехала. Но бывает часто.
— Я вижу, — я встала. — И ты даже не стесняешься. Приводишь её в дом, где я готовлю ужин для твоих родителей. Где твой брат делает ремонт. Где твоя мать улыбается. Ты не думаешь, как это выглядит?
— Как это выглядит? — спросил он.
— Как будто меня здесь нет, — ответила я. — Как будто я никто.
— Ты никто, — сказал он и сразу пожалел. Я видела по глазам.
Но поздно.
— Ты прав, — я пошла к выходу. — Я никто. И зачем я приехала — не понимаю.
— Ника...
— Не провожай, — я надела куртку. — И не звони.
Я вышла. Хлопнула дверь.
На улице было темно. Холодно. Я пошла по знакомым улицам, не зная куда. К Стасу? В Москву? Но поезд только утром.
Я села на лавочку в парке. Смотрела на фонари.
Телефон завибрировал. Ярик: «Ты где? Вернись, пожалуйста».
Я не ответила. Не знала, что сказать.
Я не вернусь. Не сегодня. Не могу.
Кокорины не сдаются. Кокорины уходят, когда становится слишком больно.
Я сидела на лавочке, мёрзла, смотрела на ночной Реутов и думала: зачем я приехала? Чтобы спасти Ярика? Чтобы увидеть Олега? Чтобы разрушить то, что ещё осталось?
Я не знала. Я просто сидела и ждала.
Не знала чего. Утра. Тепла. Чуда.
Чуда не случилось.
Я сидела одна. В городе, который когда-то был моим. Среди людей, которые стали чужими.
Я выключила телефон.
И осталась в темноте. С собой. Со своей болью. Со своим решением.
Кокорины не сдаются. Кокорины выбирают себя.
Я выбрала. Остаться одной. Хотя бы на эту ночь.
Я сидела в отеле. Маленький номер на окраине Реутова, который сняла через приложение, когда поняла, что не могу вернуться в тот дом. Не сегодня. Не после разговора с Олегом. Не после того, как он сказал: «Ты никто». Стены были белыми, безликими, пахло дешёвым кондиционером и одиночеством. Я сидела на кровати, поджав ноги, смотрела в окно на серое утро и не могла заставить себя лечь спать. Телефон лежал рядом — тихий, без уведомлений. Я выключила его после того, как вышла из дома Прокудиных. Не хотела слышать ничьих голосов. Не хотела объяснять. Не хотела врать, что всё в порядке.
В 5:58 пришло сообщение. Телефон завибрировал — я не выключила, только звук убрала. Экран загорелся в полумраке. Я прочитала: «Ты обещала не уходить. Почему ты перестала сдерживать обещания?»
Я смотрела на эти слова. Пальцы замерли над экраном. Ярик. Мальчик, который поверил мне. Который вчера клеил обои, смеялся, верил, что я останусь. А я ушла. Не попрощалась. Не объяснила. Просто — ушла. Как тогда, из Реутова. Как тогда, из его жизни.
Я набрала ответ. Стекла дрожащими пальцами. Потом стерла. Набрала снова. Снова стерла. Что я могла ему сказать? Что мне было больно? Что его брат назвал меня никем? Что я не выдержала? Он ребёнок. Ему не нужны мои оправдания. Ему нужно, чтобы я была рядом. А я — нет. Я сидела в отеле, в чужом номере, и не знала, что ответить мальчику, который верил в меня больше, чем кто-либо.
Я набрала: «Ярик, прости. Я не хотела. Мне было больно. Я вернусь. Обещаю». Отправила. И сразу пожалела.
Телефон завибрировал снова. Он написал: «Ты опять обещаешь. А я опять поверю. Потому что люблю тебя. Даже когда ты уходишь».
Я закрыла глаза. Слёз не было — слёзы кончились. Осталась только пустота и тяжесть в груди. Ярик. Мой Ярик. Который ждал. Который верил. Который надеялся. А я сидела в отеле и боялась вернуться. Боялась снова увидеть Олега. Боялась снова услышать её голос. Боялась, что не выдержу. Но разве это оправдание? Он не боялся. Он ждал.
Я встала. Надела джинсы, свитер — тот самый, в котором вчера клеила обои, пахнущий клеем и надеждой. Собрала волосы в хвост. Посмотрела в зеркало — бледная, красные глаза, но внутри что-то щёлкнуло. Решение. Я не могу его бросить. Не после всего.
Я вышла из отеля, заказала такси. Реутов просыпался — серый, холодный, но уже не чужой. Машина ехала по знакомым улицам, мимо парка, мимо кафе, мимо дома, который когда-то был моим. Я смотрела в окно и думала: как мы дошли до этого? Как я стала той, кто бросает детей, которые в неё верят? Я не хотела быть такой.
Я поднялась на третий этаж. Постояла у двери, сжимая ключи в кармане. Не позвонила — у меня был свой ключ. Дядя Коля не забирал. Я открыла дверь.
В квартире было тихо. Только часы тикали. Все ещё спали. Я скинула кроссовки, прошла в комнату Ярика. Дверь была приоткрыта — я заглянула. Он спал на новой кровати, среди новых подушек, под новым одеялом с ракетами. Свернулся калачиком, обнимал плюшевого динозавра — того самого, с которым спал с детства. Старого, выцветшего, но родного. Я села на край кровати, погладила его по голове. Он не проснулся — только вздохнул во сне и прижался к моей руке.
Я сидела так долго, смотрела на него и думала: он мой. Мой мальчик. Мой спаситель. Которого я должна спасти. Даже если для этого нужно терпеть боль. Даже если нужно смотреть на Олега и Лизу. Даже если мне будет плохо. Потому что он не заслужил быть брошенным.
В коридоре послышались шаги. Я вышла из комнаты, прикрыла дверь. На кухне зажегся свет — тётя Ира. Увидела меня, замерла. Потом подошла, обняла, не спрашивая.
— Ты вернулась, — сказала она.
— Я обещала, — ответила я.
Мы сели на кухне. Я заварила мятный чай. Она смотрела на меня.
— Ярик написал тебе? — спросила она.
— Да, — я кивнула.
— Он не спал всю ночь. Ждал.
— Я знаю.
— Он тебя любит, — она взяла мою руку. — Мы все тебя любим.
Я не знала, что ответить. Смотрела в кружку, на мяту, которая кружилась в горячей воде. Думала о том, что любовь — это не всегда про «легко». Иногда это про «несмотря ни на что». Несмотря на боль, на обиды, на прошлое. Я вернулась. Не ради Олега. Ради Ярика. Ради мальчика, который поверил в меня. Ради себя — чтобы не жалеть потом, что не попробовала.
Ярик проснулся через час. Вышел на кухню сонный, взъерошенный. Увидел меня — замер. Потом бросился на шею, обнял так крепко, что я почти задохнулась.
— Ты вернулась, — прошептал он.
— Я здесь, — ответила я. — Я не уйду.
— Обещаешь? — спросил он, отстраняясь, заглядывая в глаза.
— Обещаю, — я не солгала.
Он улыбнулся — той улыбкой, которую я помнила. Светлой, детской, настоящей. Я погладила его по голове.
— Идём завтракать, — сказала я. — Будем блины печь.
— С мёдом? — спросил он.
— С мёдом.
Мы пошли на кухню. За окном вставало солнце — серое, московское, но уже не чужое. Я достала муку, яйца, молоко. Ярик сел на табурет, болтал ногами. Тётя Ира улыбалась. Дядя Коля вышел из спальни, похлопал меня по плечу. Всё было почти нормально. Почти как раньше.
Олег не вышел. Я не ждала.
Я пекла блины. Ярик ел. Мы смеялись. Забывая о том, что вчера было плохо. Забывая о том, что за стеной — он. И она, которой здесь не место, но она приходит.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли спасти Ярика. Не знала, выдержу ли снова встречу с Лизой. Не знала, прощу ли Олега. Но знала одно: сегодня я здесь. Сегодня я делаю блины. Сегодня я держу слово. И это — уже много.
Кокорины не сдаются. Кокорины возвращаются. Даже когда больно. Даже когда страшно.
Я вернулась. И пока — это всё, что важно.