33
Утром я уже была там. В Реутове.
Электричка пришла по расписанию, я вышла на перрон — и замерла. Город пах по-другому. Не так, как в Москве. Здесь пахло детством, болью, чем-то забытым, что когда-то было моим. Я стояла с чемоданом, смотрела на знакомые дома, на деревья, которые помнили меня, и не могла сделать шаг.
Я приехала слишком рано. Было ранее утро, солнце только начинало подниматься, по улицам ходили редкие прохожие. Я знала, что они ещё спят. Я сообщила о своём приезде дяде Коле. Написала ему ещё в электричке: «Дядя Коль, я приехала. Можно зайти?». Он ответил через минуту: «Конечно, Никуш. Я открою».
Я стояла и мялась около двери Прокудиных. Подъезд был тот же — с облупившейся краской, с запахом кошек и старого дерева. Я поднялась на третий этаж, поставила чемодан, посмотрела на дверь. Боялась нажать на звонок. Боялась, что откроет он. Или она. Но дверь открыл дядя Коля.
Он стоял на пороге — старше, чем я помнила, с сединой на висках, с усталыми глазами. Но таким же добрым, каким я запомнила его Он посмотрел на меня, потом на чемодан, потом обнял. Молча. Крепко. Я уткнулась в его плечо и почувствовала, что не плачу. Но могла бы.
— Проходи, — сказал он. — Я знал, что ты приедешь.
Он сказал, что все спят. Олег — в своей комнате, Ярик — в своей, тётя Ира — в спальне. Все спят, не знают, что я здесь. Дядя Коля провёл меня на кухню. Та же кухня. Тот же стол. Тот же запах — кофе и чего-то домашнего, что я не могла определить.
Я решила приготовить блинчики для всех. Пока все спят. Не могла сидеть без дела, не могла ждать. Надо было занять руки, чтобы не думать. Чтобы не бояться. Чтобы не сбежать, пока никто не проснулся.
Я достала муку, яйца, молоко. Дядя Коля сидел на кухне и разговаривал со мной. Он не задавал неудобных вопросов. Не спрашивал, зачем я приехала, что хочу сделать, как давно не спала. Он просто говорил — о погоде, о соседях, о том, что в городе построили новый парк. Я слушала, кивала, месила тесто.
— Ты сильно изменилась, — вдруг сказал он.
Я подняла голову.
— В лучшую сторону? — спросила я.
— Ты стала собой, — ответил он. — Настоящей.
Я не знала, что на это сказать. Смотрела в миску с тестом, на пузырьки, которые поднимались со дна. Как тогда, много лет назад, когда я пекла блины в Минеральных Водах. Для них. Для него. Для себя.
— А они? — спросила я тихо. — Как они?
Дядя Коля вздохнул. Помолчал.
— Плохо, — ответил он. — Ярик замкнулся. Мы не знаем, что с ним делать. Он грубит, не слушается. Бросил школу почти — прогуливает. А Олег... — он запнулся. — Олег сам не свой. Эта Лиза... она его полностью подчинила. Он бросил работу, тренировки. С ним невозможно говорить.
— А тётя Ира? — спросила я.
— Плачет, — он провёл рукой по лицу. — Каждый день. Но виду не показывает. Держится. Ради Ярика.
Я слушала, переворачивала блины. Золотистые, тонкие, с дырочками. Такие, как любил Ярик. Как любил он.
— Ты не обязана это решать, — мягко сказал дядя Коля. — Ты ушла. Ты имела право уйти. Никто тебя не осудит, если ты сейчас развернёшься и уедешь.
— Я знаю, — ответила я. — Но я не могу. Не после того, как тётя Ира позвонила.
— Она тебе звонила? — он удивился.
— Вчера, — я кивнула. — Она была в отчаянии. Я не могла остаться в стороне.
— Ты хорошая девочка, — он покачал головой. — Слишком хорошая.
Я не ответила. Складывала блины стопкой, накрывала полотенцем, чтобы не остыли. Поставила на стол варенье, сметану, мёд. Тётя Ира любила мёд. Ярик — сгущёнку. Олег... я не знала, любит ли он ещё блины. Наверное, нет. Всё изменилось.
В коридоре послышались шаги. Лёгкие, босиком по деревянному полу. Я замерла, сжимая полотенце. Дядя Коля посмотрел на меня, кивнул, ободряюще.
В дверях кухни появился Ярик.
Сонный, взъерошенный, в пижаме — той самой, с динозаврами, только теперь динозавры не помещались, мальчик вырос. Он потирал глаза, зевал, и не сразу меня заметил. А когда заметил — замер. Его глаза расширились. Сначала неверие, потом удивление, потом что-то ещё — что-то тёплое, что я помнила.
— Ника? — спросил он, будто не веря. — Ника!
Он бросился ко мне, обнял за талию, уткнулся носом в живот — хотя раньше утыкался в плечо. Он вырос. Сильно вырос. Я обняла его, погладила по голове, по этим светлым волосам, которые помнили мои пальцы.
— Привет, Ярик, — сказала я. — Я соскучилась.
— Я тоже, — ответил он в мой свитер. — Очень.
Мы стояли так несколько секунд. Дядя Коля отвернулся, делал вид, что смотрит в окно.
— Ты надолго? — спросил Ярик, поднимая голову.
— Не знаю, — честно ответила я. — Пока не знаю.
— Хорошо, — он кивнул. — Хоть на сегодня.
Он сел за стол, посмотрел на блины.
— Это ты приготовила? — спросил он.
— Я, — я села напротив. — Ешь, пока горячие.
Ярик взял блин, намазал сгущёнкой, свернул трубочкой. Откусил, зажмурился.
— Вкусно, — сказал он. — Как ты умеешь.
— Буду рада, если понравится, — я улыбнулась.
Мы молчали. Дядя Коля пил чай. Я смотрела на Ярика — на его повзрослевшее лицо, на тени под глазами, на то, как он быстро ест, будто боится, что блин заберут. Он был другим. Но внутри — всё тем же мальчиком, который когда-то сказал: «Я тебя спасать».
— Ярик, — позвала я.
— М?
— Мы поговорим сегодня. Хорошо?
Он поднял голову. Посмотрел на меня — долго, серьёзно.
— Хорошо, — сказал он. — Я знал, что ты приедешь. Знал.
— Почему? — спросила я.
— Потому что ты нас не бросаешь, — он откусил ещё блин. — Ты — наша. Даже если уехала.
Я не знала, что ответить. Протянула руку, погладила его по голове. Он не отстранился.
В коридоре снова послышались шаги — тяжёлые, взрослые. Я замерла. Ярик перестал жевать. Дядя Коля поставил кружку.
В дверях кухни появился Олег.
Сонный, неумытый, в старой футболке, которая помнила лучшие времена. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. За спиной у него никого не было. Только он. Уставший, постаревший, с пустыми глазами. Без огонька.
— Привет, — сказал он. Голос был хриплым.
— Привет, — ответила я.
Он не подошёл. Не обнял. Не спросил, зачем я здесь. Просто стоял в дверях и смотрел. А я смотрела на него и чувствовала — любовь никуда не ушла. Но она была другой. Не той, что раньше. Той, которая помнит боль. Которая не позволяет забыть.
— Будем есть блины? — спросил Ярик, нарушая тишину.
— Будем, — сказала я.
Олег сел за стол — на своё место, напротив меня. Я подвинула к нему тарелку с блинами. Взял. Не сказал спасибо.
Мы ели молча. Дядя Коля смотрел в окно. Ярик уплетал. Я пила мятный чай. Олег — чёрный, как его настроение.
За окном вставало солнце. Новый день в Реутове. Старый город. Старая боль. И я — которая вернулась.
Не знаю, зачем. Не знаю, что будет. Но я здесь. И пока — это всё, что важно.
В дверях появилась тётя Ира.
Она была в халате, сонная, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами — такими глубокими, что я поняла: она не спала много ночей. Она тёрла лицо ладонями, зевала, а потом замерла. Увидела меня.
— Абалдуи, вы мне кухню не спалили? — начала она по привычке, но голос затих, когда её взгляд остановился на мне.
Я сидела за столом, сжимая кружку с мятным чаем. Ярик замер с блинчиком в руке. Олег смотрел в тарелку. Дядя Коля молчал.
— Ника? — её голос дрогнул. — Ника! Милая! Как я счастлива, что ты здесь!
Она не ожидала меня увидеть. Это было видно по её лицу — по тому, как расширились глаза, как задрожали губы, как слёзы навернулись на глаза. Она подбежала ко мне, обняла, прижала к себе так крепко, что я почувствовала, как её сердце колотится. И пахла она так же, как раньше — теплом, домом, чем-то родным, чего у меня никогда не было, но что я помнила на всю жизнь.
— Тётя Ира, — прошептала я в её плечо. — Я приехала.
— Я вижу, — она отстранилась, заглянула в глаза. — Ты какая-то другая. Красивая. Светлая.
— Я изменилась, — улыбнулась я.
— В лучшую сторону, — она погладила меня по щеке. — Ты всегда была красивой, но сейчас... ты светишься.
Я смотрела на неё, на её уставшие глаза, на морщины, которых раньше не было, на её любовь, которая никуда не делась. Она не знала, что я приеду. Не звала. Не просила. Но я приехала. Потому что не могла иначе.
— Садись, — я подвинулась. — Блины будут остывать. — Ты приготовила? — она посмотрела на стопку блинов, на варенье, мёд, сметану. — Ты помнишь, как я люблю? — С мёдом, — кивнула я. — Я помню. Я всё помню.
Она села рядом, взяла блин, намазала мёдом. Откусила, закрыла глаза.
— Как раньше, — сказала она тихо. — Как в старые добрые времена.
Я посмотрела на Олега. Он не поднимал головы. Жевал блин без вкуса, без аппетита, как будто делал одолжение. Я посмотрела на Ярика — он смотрел на меня, и в его глазах был тот свет, который я помнила. Не потух. Спрятался, но не потух.
— Ника, — сказала тётя Ира, откладывая блин. — Почему ты не сказала, что приедешь? Я бы встретила.
— Хотела сделать сюрприз, — я пожала плечами. — И боялась, что вы откажете.
— Отказать? — она удивилась. — Тебе? Никогда.
— Я не была уверена, что мне рады, — честно сказала я.
— Всегда рады, — тётя Ира взяла мою руку. — Ты — наша. Даже если... — она замолчала, бросила быстрый взгляд на Олега. — Даже если он дурак.
Олег поднял голову. Посмотрел на мать, потом на меня.
— Я здесь, между прочим, — сказал он.
— Вижу, — ответила тётя Ира. — И молчал бы лучше.
Олег хотел что-то сказать, но передумал. Встал, положил тарелку в раковину, вышел. Хлопнул дверью.
— Не обращай внимания, — тихо сказала тётя Ира. — Он теперь всегда такой.
— Я знаю, — ответила я. — Я не за ним приехала.
— А за кем?
— За Яриком, — я посмотрела на мальчика. — И за вами.
Тётя Ира заплакала. Тихо, вытирая слёзы кончиками пальцев. Я обняла её. Ярик подошёл, обнял нас обеих. Дядя Коля смотрел и молчал. Но в его глазах я видела — он рад. Рад, что я здесь.
— Ника, — прошептал Ярик мне в плечо. — Ты останешься? — Пока не знаю, — ответила я. — Но сегодня — да.
— Хорошо, — он кивнул. — Сегодня — уже много.
Мы сидели на кухне, ели блины, пили чай, говорили о пустяках. О погоде, о новостях, о том, что в городе построили новый парк. Не о главном. Не о том, что болит. Не о том, от чего я приехала.
Потом тётя Ира ушла одеваться. Ярик убежал в свою комнату. Я осталась на кухне одна. Посмотрела в окно. Солнце уже поднялось, светило в стёкла, золотило подоконник. На столе остались крошки, недопитые кружки, мятный чай — мой. Дом. Чужой и свой одновременно.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли помочь. Не знала, не сделаю ли хуже. Но я была здесь. Я вернулась. И это уже был шаг. Не знаю, в какую сторону. Но шаг.
За стеной послышался голос Ярика — он разговаривал с кем-то по телефону. Голос был весёлым, почти прежним. Я улыбнулась. Может, не всё потеряно. Может, ещё можно вернуть. Может, я не зря приехала.
Я встала. Вымыла посуду. Убрала со стола. Поставила чайник — скоро проснутся все, и будет новый день. А я буду здесь. С ними. Пока смогу.
Кокорины не сдаются. Кокорины возвращаются. Даже если это больно. Даже если не уверены, что их ждут. Даже если боятся.
Я боялась. Но я была здесь. И это было главным.