32
Самая идиотская идея пришла мне в голову после звонка тёти Иры.
Я сидела на кухне, пила мятный чай, смотрела на дождь за окном. В Москве было холодно, по-осеннему, хотя календарь показывал весну. Я уже привыкла к этому городу, к его ритму, к его одиночеству. У меня была работа, были Аня с Филиппом, была маленькая квартира, в которой я чувствовала себя в безопасности. Я почти перестала вздрагивать по ночам. Почти перестала вспоминать. Почти.
Телефон зазвонил неожиданно. Я посмотрела на экран — тётя Ира. Мама Олега. Я не разговаривала с ней с того самого дня, как уехала из Реутова. Мы переписывались иногда — коротко, сухо. Она спрашивала, как я. Я отвечала, что нормально. Она не настаивала. Наверное, понимала, что мне больно.
Я взяла трубку.
— Ника, — голос тёти Иры был чужим. Уставшим, разбитым. Таким я его никогда не слышала.
— Тётя Ира, что случилось? — я почувствовала, как внутри всё сжалось.
Тётя Ира была эмоционально истощена. Она говорила сбивчиво, иногда замолкала, иногда всхлипывала. Я слушала и не верила своим ушам.
Она жаловалась на переходный возраст Ярика.
— Он стал другим, Ника, — говорила она. — Злым, замкнутым. Грубит, не слушается, бросил все кружки. Целыми днями сидит в телефоне или пропадает на улице с непонятными компаниями. Я не узнаю своего сына.
— Может, это просто возраст? — попробовала я успокоить её.
— Нет, — твёрдо сказала она. — Это не только возраст. Это влияние. Лизы. Она его забирает с собой, когда идёт гулять с Олегом. Они ходят в какие-то компании, Ярик начал курить, я чувствую этот запах от его одежды. Ему одиннадцать, Ника. Одиннадцать.
Я замерла. Курить. Ярик. Мой Ярик, который когда-то спас меня пластиковым мечом. Который говорил: «Ника, я тебя спасать». Который верил, что добро побеждает зло. Теперь он курил. Где-то на улицах Реутова, в компании взрослых, которые должны были его беречь, но не берегли.
— А Олег? — спросила я. Голос дрогнул. Я не хотела спрашивать. Но спросила.
— Олег... — она замолчала. — Он тоже изменился. Сильно. Он почти не бывает дома, всё время с Лизой. Работу забросил, тренировки. Он стал каким-то... чужим. Мы с отцом не знаем, что делать. Юра пытался с ним поговорить — не помогло. Он просто ушёл и не разговаривал с нами неделю.
— А отец? Дядя Николай?
— Отец молчит, — она всхлипнула. — Он не знает, что делать. Мы оба не знаем.
Я сжимала телефон, смотрела в стену, слушала, как тётя Ира плачет в трубку. Она просила Юру помочь, но тот пытался и не смог вытащить из этого говна. Юра — старший брат Олега, который всегда был опорой, который знал, как решать проблемы. Даже он не смог. Лиза тащила Олега и Ярика на дно. А они плыли. Не сопротивлялись.
— Ника, — тётя Ира почти шептала. — Я не знаю, зачем тебе это говорю. Ты не обязана. Но ты единственная, кто на них влиял. Ярик тебя слушался. Олег... он тебя любил. По-настоящему. До того, как...
— Я помню, — тихо сказала я.
— Прости, что звоню. Прости.
— Не извиняйтесь, — ответила я. — Вы всегда можете мне позвонить.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол. Смотрела на него. На свои руки. На чай, который остыл.
После звонка я сидела и смотрела в одну точку. Мысли метались, как звери в клетке. Ярик курит. Олег пропадает. Лиза ведёт их на дно. Тётя Ира плачет. Юра не смог помочь.
А я — я сидела в Москве, в своей безопасной квартире, и чувствовала, как где-то внутри загорается что-то, что я считала погасшим. Не любовь — ответственность. Не к Олегу. К Ярику. К мальчику, который когда-то спас меня. Я не могла бросить его. Даже если для этого нужно было вернуться в город, который я поклялась забыть. Даже если для этого нужно было увидеть его. Олега. С ней. Вместе.
Я сидела и искала ближайшие билеты в Реутов.
Пальцы сами открыли приложение, сами выбрали дату, время. Завтра. Утром. Электричка. Реутов. Мои мысли говорили: не стоит. Ты ушла. Ты закрыла эту дверь. Ты начала новую жизнь. Не лезь. Не спасай тех, кто не хочет спасаться. Не трать себя на тех, кто тебя не ценил. Он ударил тебя. Он предал. Он не извинился. Он выбрал её. Не лезь. Не лезь. Не лезь.
Но я смотрела на экран, на кнопку «оплатить», и понимала: я всё равно поеду. Не ради Олега. Ради Ярика. Ради мальчика, который верил в меня. Ради себя — чтобы не жалеть потом, что не попробовала.
Мои мысли говорили: не стоит. Но пусть это будет на моей совести. Не поехать — тоже выбор. Тоже груз. Я уже научилась жить с болью. Научусь жить и с этим.
Я нажала «оплатить». Билет пришёл на почту. Я смотрела на него, на строчку «Реутов — Москва», и не знала, что чувствую. Страх? Надежду? Пустоту? Всё вместе.
Я встала, прошла в спальню. Открыла шкаф. Что надеть? Что взять? Я не знала, сколько я там буду. День, неделя? Пока не поговорю с Яриком? Пока не увижу своими глазами? Пока не пойму, можно ли что-то изменить?
Я взяла свитер — тот, который носила в Реутове в последний раз. Тёплый, мягкий, серый. Не чёрный. Я больше не носила чёрный. Я сложила его в сумку. Потом джинсы. Потом пару футболок. Потом остановилась.
В углу шкафа лежал пластиковый меч. Тот самый. Синий, с золотыми камушками. Ярик подарил мне его, когда приехал спасать от грусти. Я не выбросила. Спрятала. На память. Теперь достала, подержала в руках. Лёгкий, бесполезный, детский. И такой родной.
Я положила его в сумку. На всякий случай.
Ночью я не спала. Сидела на кухне, пила чай, смотрела на луну. Думала. О том, что скажу Ярику. О том, что скажу тёте Ире. О том, что увижу Олега. И Лизу. Вместе. Живых. Счастливых. Может быть.
Я не знала, зачем еду. Не знала, что смогу изменить. Не знала, не выйдет ли так, что я сделаю только хуже. Но я не могла сидеть и смотреть, как они тонут. Как Ярик становится чужим. Как тётя Ира плачет. Как Юра разводит руками.
Я вспомнила себя в пятнадцать. Такую же потерянную, такую же сломленную. Я не хотела жить. И меня спасли. Не Олег — нет, не один. Аня, Филипп, Стас. И Ярик. Этот маленький мальчик с голубыми глазами, который пришёл ко мне с пластиковым мечом и сказал: «Я тебя спасать». Теперь его очередь. Я не могу бросить его. Не могу.
Даже если для этого нужно встретиться с прошлым. Даже если это сломает меня. Даже если я не смогу его спасти. Я попробую.
Потому что Кокорины не сдаются. Кокорины возвращаются. Даже в самый страшный свой кошмар. Даже если знают, что будет больно.
Я допила чай. Поставила кружку в раковину. Легла на диван. Закрыла глаза.
Завтра — Реутов. Город, который я любила. Город, который я ненавидела. Город, где меня ждали. Или нет. Я не знала.
Но я ехала. Потому что надо. Потому что если не я, то кто? Потому что любовь — это не только когда тебя любят. Это когда ты идёшь туда, где больно, потому что не можешь иначе.
Ярик, держись. Я еду.