29
Всю ночь Олег спал со мной. Не так, как раньше — не обнимал, не прижимался, не шептал ничего на ухо. Просто лежал рядом. На моей стороне кровати. На мятном белье, которое я сменила перед его приходом. Я не звала его. Он пришёл сам — под утро, когда я уже почти уснула. Тихо открыл дверь, лёг на край, даже не раздеваясь. Я чувствовала его дыхание — тяжёлое, усталое.
Он пах смешанными запахами. Я чувствовала их, лёжа рядом с закрытыми глазами. Его привычный запах — мята, гель для душа, дом — смешался с чем-то другим. Чужим. Её духами. Мылом в её ванной. Её домом. Он был у неё. Снова. Весь день они гуляли, вспоминали школьные годы, пили чай на её кухне, смеялись. А может, и не только чай. Я не хотела думать. Не хотела додумывать.
Единственное, что огорчало в этих смешанных запахах — не было моего. Мятного. Моего. Я выдыхала его в подушку, но он не впитывался в его кожу. Он пах ею. А я — я пахла собой. Одна. Чужая.
Утром я встала рано. Олег ещё спал — раскинувшись на моей стороне кровати, на моей подушке, дышал ровно, спокойно. Я смотрела на него несколько секунд. Красивый. Спокойный. Чужой.
Я оделась — джинсы, свободный свитер с длинными рукавами, чтобы никто не увидел синяк. Волосы собрала в хвост. Вышла на кухню. Чайник уже вскипел, я заварила мяту. Села на табурет, сжала кружку обеими руками.
На кухню вышла тётя Ира — мама Олега. Увидела меня, улыбнулась, села напротив.
— Доброе утро, Ника. — Доброе утро, — ответила я.
Она налила себе чай, отхлебнула, помолчала. Я знала, что она спросит. Знала, что не смогу ответить правду.
— Милая, — начала она, ставя кружку на стол. — Что у вас там с Олегом? Он сегодня на весь день ушёл. Сказал, с Лизой проведут время, вспомнят школьные годы. А ещё ближе к вечеру Ярика возьмёт, погуляют по парку. Ну а потом вернутся Олег и Ярик.
Я смотрела на неё. На её добрые глаза, в которых не было осуждения — только беспокойство. Она не знала. Не знала про будильник. Не знала про синяк. Не знала, что её сын спал со мной, а утром ушёл к другой. Не знала, что я уезжаю. Может, сегодня. Может, завтра.
— Всё хорошо, — сказала я. Голос не дрожал. Я научилась. — Правда. Бытовуха наверное нас коснулась.
— Бытовуха? — она удивилась. — Вы же столько лет вместе. Думала, у вас всё серьёзно.
— Всё серьёзно, — я улыбнулась — натянуто, как учили. — Просто иногда нужно отдохнуть друг от друга. Подышать.
— Он с Лизой отдыхает? — она подняла бровь, но без злости. — Они старые друзья, — ответила я. — Вспоминают детство.
— Ты не боишься? — спросила тётя Ира.
Я посмотрела на неё. Внутри всё сжалось — pain, страх, стыд. Но я улыбнулась. Потому что Кокорины не сдаются. Даже когда сдаваться хочется больше всего на свете.
— Чего бояться? — спросила я. — Если любишь — отпускаешь. Вернётся — значит, моё. Не вернётся — значит, не судьба.
— Ты слишком мудрая для своих лет, — вздохнула тётя Ира. — Но я надеюсь, у вас всё наладится. — Наладится, — ответила я.
Я допила чай. Поставила кружку в раковину. Вернулась в спальню. Олег уже не спал — сидел на кровати, смотрел в телефон. Увидел меня, убрал телефон. Он был одет — в ту самую куртку, в которой уходил к ней вчера. Свежий, пахнущий её духами. Он даже не смыл их. Или смыл, но они пропитали его одежду насквозь.
— Ты уже уходишь? — спросила я.
— Да, — он кивнул. — Лиза ждёт.
— Хорошо, — я села на край кровати, не рядом — на расстоянии. — Вечером Ярика заберёшь?
— Да, в парк поедем.
— С ней?
Он посмотрел на меня. Помедлил.
— С ней, — сказал он.
Я кивнула.
— Тогда иди, — сказала я. — Не опаздывай.
Он встал, подошёл ко мне. Хотел поцеловать — в щёку, наверное. Я отвернулась. Не хочу, чтобы он касался меня губами, которые, может быть, целовали её.
Он заметил. Замер. Потом развернулся и вышел.
Я слышала, как хлопнула входная дверь. Как затихли его шаги. Как наступила тишина.
Через минуту в коридоре послышались шаги — лёгкие, быстрые. Ярик.
— Ник, — он заглянул в спальню. — Олег ушёл?
— Ушёл, — ответила я.
— С Лизой? — спросил он. — С Лизой, — кивнула я. — А почему ты не с ними? — спросил Ярик.
— Потому что я здесь, — я улыбнулась. — Хочешь, сделаем блины? — Хочу! — он обрадовался.
Я встала. Взяла его за руку. Мы пошли на кухню.
Я достала муку, яйца, молоко. Начала месить тесто. Ярик стоял рядом на табуретке, просеивал муку, серьёзно комментировал мои действия. Я смотрела на него и думала: когда я стала такой? Когда научилась улыбаться, когда внутри всё рушится? Когда перестала бояться быть одной?
Наверное, тогда. В Минеральных Водах. Когда упала в кубики и поняла, что вставать придётся самой. Что никто не спасёт. Что спасать себя — это моя работа. Моя жизнь. Мой выбор.
Я пекла блины. Ярик их ел. Тётя Ира улыбалась. Дядя Николай читал газету. Обычное утро в Реутове. Почти счастливое. Почти.
А Олег гулял в парке со своей первой любовью. Я не знала, о чём они говорят. Не знала, смеются ли. Не знала, касается ли он её руки. Не хотела знать.
Я просто пекла блины. И ждала. Не его — вечера. Когда вернётся Ярик. Когда лягу спать. Когда этот день кончится. И, может быть, завтра я проснусь и пойму, что пора ехать. В Москву. К Стасу. Домой.
А Реутов останется здесь. С его парками, его воспоминаниями, его запахом мяты, который я больше не чувствую. Только помню.
Я поставила последний блин на тарелку. Села напротив Ярика.
— Вкусно? — спросила я. — Очень, — ответил он с набитым ртом. — Ты лучше всех готовишь.
— Спасибо, — я погладила его по голове.
За окном светило солнце. Серое, осеннее, но почти тёплое. Как эти блины. Как этот день. Как я — почти живая. Почти счастливая. Почти готовая уйти.
Кокорины не сдаются. Кокорины уходят. Когда любовь кончается. А она кончилась. Не сегодня — раньше. Когда он впервые поднял руку. Когда не извинился. Когда привёл её.
Я просто не хотела замечать. Теперь заметила. И уйду. Не сразу. Но скоро.
А пока — буду печь блины. И улыбаться. И делать вид, что всё хорошо. Потому что иногда делать вид — это единственное, что остаётся.
Ночь. 02:39.
Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на дверь. Телефон лежал рядом — тёмный экран, никаких уведомлений. Я уже проверила. Несколько раз. Он не писал. Не звонил. Не предупреждал, что задержится. Просто ушёл утром и пропал. На целый день. На весь вечер. В ночь.
Я не спала. Не могла. В голове крутились мысли — липкие, тяжёлые, как тот самый кисель в столовой, который никто не ел. Я перебирала в памяти наш разговор, его взгляды, её улыбки. Вспоминала, как он пах, когда вернулся вчера. Смешанный запах. Её запах. Не мой.
Я ждала. Не потому что верила, что он вернётся. Потому что хотела поговорить. Наконец. Без криков. Без свидетелей. Без Ярика, который смотрит на нас испуганными глазами. Без родителей, которые делают вид, что ничего не происходит. Без неё. Я хотела спросить: зачем? Зачем мы играем в эту игру? Зачем он приходит ко мне ночью и уходит к ней утром? Зачем он врёт матери, что у нас всё хорошо? Зачем он врёт себе, что можно любить двоих?
Часы на тумбочке сменили цифры. 02:40. 02:41. Тишина.
В прихожей послышались шаги. Только когда Олег пришёл, уже расцветало. За окном серело небо, первые птицы пробовали голоса. Я смотрела на дверь и не двигалась. Ключ повернулся в замке. Шаги — не тихие, как раньше, а уверенные. Он даже не пытался скрыть, что вернулся под утро. Ему было всё равно.
Он зашёл в спальню, не постучав. Не спросил, можно ли. Просто открыл дверь и встал на пороге. Я смотрела на него — взъерошенного, уставшего, с красными глазами. От него пахло ею. Снова. Сильнее, чем вчера.
— Что ты уставилась? — спросил он, а не поздоровался. Голос был хриплым, злым. Я встала. — Нужно поговорить, — сказала я.
— О чём? — он усмехнулся. — О том, что я был у неё? Ты и так знаешь.
— О том, что происходит, — я старалась, чтобы голос не дрожал. — О нас.
— Ничего не происходит, — он прошёл в комнату, упал на кровать, даже не разувшись. — Я устал. Дай поспать.
— Олег, — я подошла ближе. — Пожалуйста. Я не могу больше так.
— А как? — он приподнялся на локте, посмотрел на меня. — Что ты хочешь? Чтобы я сказал, что люблю тебя? Люблю. Чтобы сказал, что люблю её? Тоже люблю. Но по-разному. С ней — легко. С тобой — тяжело. Ты выбирай, что тебе больше нравится.
— Я не выбираю, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но сдержалась. — Это ты должен выбрать.
— А если я не хочу?
— Тогда я уйду.
Он засмеялся — коротко, зло.
— И куда ты пойдёшь? К Стасу? В свою маленькую квартирку, где никого нет? Ты всегда одна была, Ника. И всегда будешь.
Наш разговор был тяжёлым. Лично для меня. Каждое слово — как пощёчина. Каждая усмешка — как удар. Он не слушал. Не слышал. Ему было плевать. Я стояла перед ним, просила, объясняла, а он смотрел сквозь меня. Как на пустое место.
— Ты не ценишь меня, — сказала я. — Ты никогда не ценил.
— Ценил, — он встал с кровати. — Но ты сама всё разрушила. Своей вечной ревностью, своими обидами, своим недовольством. Ты думаешь, легко с тобой? Ты вечно ноющая, вечно недовольная. Лиза — она другая. С ней я отдыхаю. А с тобой — работа.
Я смотрела на него. Не верила своим ушам. Пять лет. Пять лет я была рядом. В горе и радости. В болезни и здравии. Я держала его за руку, когда он проигрывал. Я радовалась, когда он побеждал. Я готовила ему ужины. Я ждала его с тренировок. Я любила его. А он называл меня работой.
— Ты не хочешь меня слышать, — тихо сказала я.
— А ты не хочешь меня понимать, — он сделал шаг ко мне. Я отступила. Моя спина упёрлась в стену.
— Олег, не надо, — попросила я.
— Что не надо? — он приблизился. — Не надо говорить правду?
— Не надо подходить.
— А то что? — он усмехнулся. — Ударишь меня? Ты слабая, Ника. Ты всегда была слабой.
И тогда он закричал. Я не помню, что именно — слова слились в один злой, громкий звук. А потом он схватил меня за плечи и толкнул. Сильно. Так сильно, что я ударилась спиной о шкаф. Затылком — о деревянную дверцу. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли круги. Я сползла по шкафу на пол, прижала руку к затылку. Пальцы стали мокрыми — кровь? Или нет? Я не понимала.
И закончился он отвратительно. Олег просто толкнул меня об шкаф. Я сидела на полу, сжимая голову руками, и смотрела на него снизу вверх. А он стоял надо мной, тяжело дышал, и в его глазах не было ничего. Ни страха. Ни раскаяния. Ни любви.
— Не смей меня трогать, — прошипел он. — Не смей меня учить.
Он вышел. Хлопнул дверью. Я осталась сидеть на полу, прислонившись к шкафу. В комнате было тихо — только моё дыхание и звон в ушах.
Я знала, что всё слышали. Даже если спали. В такой тишине каждый звук разносится по всей квартире. Крик Олега. Мои мольбы. Удар о шкаф. Мои тихие всхлипы. Всё.
Я знала, что они спросят. Завтра — тётя Ира. Она не сможет промолчать. Она будет смотреть на меня своими добрыми глазами, и я не смогу солгать. Дядя Николай — он не спросит, но будет смотреть тяжело, осуждающе. На Олега. На меня. На всё.
Я знала, что они догадываются. Не о синяке — о том, что происходит. О том, что Олег уходит к Лизе. О том, что он меня не любит. О том, что я страдаю. Они взрослые. Они видят. Молчат, но видят.
Я поднялась. Затылок болел, но крови не было — только шишка. Синяк на плече отозвался болью, когда я пошевелила рукой. Я подошла к зеркалу. Бледная, красные глаза, растрёпанная. Чужая.
Я легла на кровать. Укрылась одеялом. Закрыла глаза.
Я уезжаю завтра. Даже не завтра — сегодня. Утром. Первым поездом. Потому что если я останусь ещё на один день, он убьёт меня. Не физически — убьёт во мне то, что ещё живо. Надежду. Любовь. Себя.
Я не стала плакать. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И синяк. И шишка на затылке. И знание, что завтра я должна улыбаться. Ради Ярика. Ради тёти Иры. Ради себя — чтобы не выглядеть жертвой.
Кокорины не сдаются. Кокорины уходят. Сегодня. Навсегда.
Я закрыла глаза. Утро наступало медленно. Я ждала его, как ждут конца пытки. Чтобы встать, собрать вещи и уйти. Не оборачиваясь. Не прощая. Не веря больше никогда.
Скоро. Очень скоро.