30
Утро наступило не сразу. Оно выползало из-за горизонта медленно, нехотя, будто тоже не хотело начинать этот день. Я сидела на полу, прислонившись к шкафу, и смотрела, как светлеет небо за окном. Серая полоса, потом розовая, потом золотая. Красиво. Как в день, когда мы с Олегом первый раз гуляли по Реутову. Тогда мне казалось, что жизнь налаживается. Теперь я знала — она просто делала круг, чтобы вернуться в ту же точку. Только я стала слабее.
Затылок болел. Я осторожно потрогала шишку — пальцы нащупали сухую кровь. Несильно, царапина. Но голова кружилась, и тошнота подступала к горлу, когда я пыталась встать. Я поднялась, держась за стену. Ноги тряслись. Я посмотрела в зеркало. Синяк на плече расползся ещё больше, стал фиолетовым с жёлтыми краями. Шишка на затылке пряталась под волосами. Я распустила хвост — пусть падают на лицо, пусть закрывают. Никто не увидит.
В коридоре было тихо. Я вышла, стараясь не шуметь. Прошла в ванную, включила воду. Стояла под душем долго, смотрела, как вода стекает по телу, смывает кровь, пыль, страх. Не смывает только память. И синяк. И пустоту.
Я оделась — джинсы, свободный свитер с высоким горлом. Теперь не только ключицы — всю шею. Волосы оставила распущенными. Посмотрела в зеркало. Бледная, глаза красные, но уже не плачу. Не умею.
На кухне уже была тётя Ира. Сидела за столом, пила чай. Увидела меня — встала. Подошла, обняла. Молча. Долго.
— Я слышала, — тихо сказала она в мои волосы.
— Ничего страшного, — ответила я.
— Не ври.
Я промолчала.
— Ника, — она отстранилась, заглянула в глаза. — Он тебя ударил?
Я покачала головой.
— Толкнул, — тихо сказала я. — Нечаянно.
— Нечаянно не бывает, — жёстко сказала она.
Я отвела взгляд.
— Я уезжаю сегодня, — сказала я.
— Знаю, — она кивнула. — Я помогу собрать вещи.
Она не спрашивала, зачем. Не уговаривала остаться. Не говорила, что Олег одумается. Она просто взяла меня за руку и отвела в спальню. Мы молча складывали мои вещи в чемодан. Она не смотрела на меня жалостливо — она смотрела, как мать. Которая хочет защитить. Даже если не от своего сына, а от чужого. Которым он стал.
— Ты всегда можешь вернуться, — сказала она, когда чемодан был закрыт. — В этот дом. Ко мне. К Ярику. Олег не имеет права закрывать для тебя двери.
— Спасибо, — я обняла её.
Из коридора выглянул Ярик. Сонный, взъерошенный, в пижаме. Увидел чемодан, нахмурился.
— Ник, ты уезжаешь?
— Уезжаю, — я присела перед ним. — Нужно.
— А Олег? — спросил он.
— Олег остаётся.
— Вы поссорились?
— Да, — не стала врать.
— Сильно?
— Сильно, — я погладила его по голове. — Но это не навсегда. Я буду приезжать. И ты приезжай ко мне в Москву. Хорошо?
— Хорошо, — он обнял меня. Крепко, по-детски.
Олег не вышел. Я не ждала. Дядя Николай помог донести чемодан до такси. Тётя Ира поцеловала в щёку. Ярик махал рукой из окна. Я села в машину, не оборачиваясь. Не увидела, стоит ли Олег у окна. Не хотела знать.
Таксист спросил, куда ехать. Я сказала: на вокзал.
Мы ехали по улицам Реутова — мимо парка, где мы гуляли, мимо кафе, где ели мороженое, мимо дома, в котором когда-то жила. Город, который стал моим. Город, который я покидала.
На вокзале я купила билет на ближайшую электричку. Села у окна, поставила чемодан рядом. До отправления оставалось двадцать минут.
Телефон завибрировал. Олег: «Прости».
Я смотрела на это слово. Одно. Без объяснений. Без обещаний. Без «я люблю тебя». Просто — прости.
Я не ответила.
Второе сообщение — от тёти Иры: «Ты сильная. Мы тебя любим. Приезжай, когда будешь готова».
Я ответила: «Спасибо. Я тоже вас люблю».
Третье — от Ярика: «Ник, я буду скучать. Ты моя самая лучшая тётя».
Я улыбнулась сквозь слёзы: «Ты мой самый лучший племянник. Целую».
Поезд тронулся. Реутов поплыл назад — дома, улицы, парк. Детство, юность, любовь. Я смотрела в окно и не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И синяк под свитером. И шишка на затылке. И знание, что я сделала правильно.
Потому что оставаться было нельзя. Потому что если бы я осталась — он бы не остановился. Сначала толчок, потом удар, потом... я не хотела думать, что потом. Я хотела жить. Без него. Без страха. Без синяков. В Москве, где меня ждал Стас. Где меня ждала маленькая квартира, в которой ничто не напоминало о нём. Кроме меня. Но я — это я. Я справлюсь.
Кокорины не сдаются. Кокорины уходят, чтобы выжить.
Я закрыла глаза. Поезд уносил меня в новую жизнь. Ту, где не будет Олега. Не будет Лизы. Не будет этой боли. Только я. И пустота, которую я заполню чем-нибудь другим. Надеждой. Работой. Мятным чаем по утрам.
Я открою глаза в Москве. И начну сначала. В который раз.
Но в этот раз — одна.
И это страшно. И правильно.
И по-другому — нельзя.