28
Сегодня приедут родители Олега.
Я проснулась рано — ещё затемно, когда город только начинал просыпаться, а за окном было серо и тихо. Солнце ещё не взошло, но я уже не спала. Не могла. Плечо болело — тупая, ноющая боль, которая напоминала о себе при каждом движении. Я посмотрела на синяк: он стал жёлто-зелёным по краям, но в центре всё ещё темнел фиолетовым, как клякса на чистом листе. Я натянула футболку — ту, которая закрывала ключицы. С длинным рукавом, которую купила когда-то, чтобы прятать шрамы. Теперь прятала синяк.
Мы с Яриком сидели на кухне и готовили.
Он встал ни свет ни заря, вбежал на кухню с растрёпанными волосами, в пижаме с динозаврами, и заявил:
— Ник, давай приготовим что-нибудь особенное. Родители приезжают, надо их удивить.
Я улыбнулась. У Ярика это получалось лучше всего — заставлять меня улыбаться даже в такие дни.
— Давай, — сказала я. — Что будем делать?
— Тортик! — он подпрыгнул. — И салатики. И курицу с картошкой, как ты умеешь. Мама говорит, что у тебя самая вкусная курица.
— Твоя мама льстит, — я достала из холодильника продукты.
— Нет, она правду говорит, — Ярик уже тащил миску для теста. — Ты лучше всех готовишь. Даже лучше, чем Олег.
При упоминании его имени у меня внутри что-то сжалось. Олег ещё спал — я слышала его дыхание за стеной. Он вернулся вчера поздно, после прогулки с Лизой. Я не спрашивала, где они были. Он не рассказывал. Мы разминулись — он пришёл, когда я уже легла, и сделал вид, что сплю. Утром он не вышел к завтраку. Спал до сих пор.
— Ник, — Ярик тянул меня за рукав. — Ты чего задумалась? Будем тесто месить?
— Будем, — я стряхнула оцепенение.
Мы замесили тесто для бисквита — Ярик просеивал муку, я взбивала яйца с сахаром. Он стоял на табуретке, потому что иначе не доставал до стола, и серьёзно комментировал каждый мой шаг:
— Больше муки, Ник! Нет, не так, медленнее. А можно я сам?
Я дала ему ложку, он старательно перемешивал, высунув язык от усердия. Я смотрела на него и думала: неужели этот мальчик когда-то был совсем маленьким? Неужели он помнит, как приезжал спасать меня с пластиковым мечом? Наверное, помнит. Дети помнят то, что мы, взрослые, забываем.
Потом были салаты. Я резала огурцы и помидоры, Ярик натирал сыр — крупно, с горкой, половина упала на пол, он засмеялся, я засмеялась. Курица с картошкой отправилась в духовку — я посыпала её травами, мятой и розмарином, чтобы пахло домом.
— Ник, — Ярик присел на табурет, болтая ногами. — А ты знаешь Лизу?
Я замерла с ножом в руке. Потом медленно положила его на доску.
— Немного, — ответила я. — Видела пару раз.
— Она классная, — сказал Ярик, и сердце у меня ухнуло. — Мы вчера с ней гуляли. Она купила мне мороженое, и мы катались на лодке, а потом она рассказывала про свои путешествия. Она была в Париже! И в Лондоне! Она говорит, что когда я вырасту, я тоже смогу поехать. И она обещала научить меня играть в настольный теннис.
Я кивала, улыбалась, резала хлеб для салата. Руки не дрожали — я научилась.
— Она не такая уж и плохая, — добавил Ярик, глядя на меня. — Я сначала думал, что она плохая, потому что Олег с ней всё время, а с тобой — нет. Но она добрая. И смешная. И она сказала, что ты ей нравишься.
Я подняла голову.
— Правда?
— Правда, — кивнул Ярик. — Она сказала: «Твоя Ника — классная. Пусть не обижается на меня, я ничего не забираю».
Я поставила нож. Посмотрела в окно. За стеклом было серое небо, низкое, осеннее. Город жил своей жизнью, а я — своей.
— Она хорошая, наверное, — сказала я. — Просто...
— Что? — Ярик склонил голову.
— Ничего, — я погладила его по волосам. — Иди, проверь, не подгорела ли курица.
Он спрыгнул с табурета и побежал к духовке. Я осталась стоять у стола, сжимая край фартука.
«Ничего не забираю», — повторила я про себя. Но она уже забрала. Может, не специально. Может, просто так вышло. Забрала его внимание, его время, его лёгкость. Забрала ту улыбку, которую он дарил только мне. Забрала наше утро — то, которое раньше начиналось с чая и объятий.
Я посмотрела в сторону спальни. Олег всё ещё не выходил. Может, спал. Может, просто не хотел меня видеть.
— Ник! — крикнул Ярик. — Иди смотри, какая курица красивая!
Я подошла к духовке. Заглянула внутрь. Курица румянилась, картошка поджаривалась, по кухне плыл аромат трав и чеснока.
— Красивая, — сказала я. — Ты молодец, что не забыл её перевернуть.
— Я ответственный, — важно ответил Ярик. — А тортик мы когда будем украшать?
— Скоро. Как бисквит остынет.
Я закрыла духовку. Посмотрела на часы. Родители Олега должны были приехать через несколько часов. Я ещё успею принять душ, накраситься, надеть что-то, что скроет синяк. Улыбнуться. Сделать вид, что всё хорошо.
В прихожей послышались шаги. Олег наконец-то встал. Я слышала, как он прошёл в ванную, как включил воду. Потом — на кухню.
— Вкусно пахнет, — сказал он, останавливаясь в дверях.
Он был в своей серой футболке, сонный, растрёпанный. Посмотрел на меня, потом на Ярика, потом снова на меня.
— Ярик помогал, — ответила я.
— Я всё сам делал, — сказал Ярик. — А Ника только командовала.
— Врёшь, — усмехнулся Олег.
— Немного, — признался Ярик.
Они засмеялись. Я отвернулась к плите. Не могла смотреть на его улыбку. Знала, кому она предназначается по-настоящему.
— Ника, — позвал Олег.
— М?
— Ты сегодня красивая.
Я замерла. Он не говорил мне этого давно. И сейчас сказал — просто так, наверное, чтобы я не думала плохо. Или чтобы Ярик не заметил, что между нами что-то не так.
— Спасибо, — ответила я, не оборачиваясь.
— Вы чего? — спросил Ярик, переводя взгляд с меня на Олега. — Вы поссорились?
— Нет, — ответили мы хором.
— Врёте, — сказал Ярик.
— Немного, — ответил Олег.
Я не добавила ничего. Просто стояла у плиты, мешала салат, смотрела, как курица румянится в духовке. И ждала. Когда приедут его родители. Когда этот день закончится. Когда я наконец пойму, что делать — оставаться или уходить.
Но пока — я была здесь. На кухне. С Яриком. С Олегом, который стоял в дверях и смотрел на меня чужими глазами.
Я взяла нож. Продолжила резать хлеб. Курица пахла мятой и розмарином. Дом. Мой дом. Или уже нет — я не знала. Я только знала, что сегодня приедут его родители. И я буду улыбаться. Как умею. Как училась много лет.
В дверь позвонили. Я как раз вытирала руки о полотенце, проверяла, достаточно ли зарумянилась курица. На столе уже стояли салаты — яркие, с зеленью, которую Ярик нарвал на подоконнике. Торт, ещё не украшенный, ждал своего часа. Картошка в духовке дышала жаром, пахла розмарином и чесноком. Я выдохнула. Всё готово. Всё должно быть хорошо.
— Идите открывайте, — сказала я, не оборачиваясь. — Ваши родители приехали.
Ярик сорвался с места, чуть не сбив табуретку. Олег вышел за ним — медленнее, спокойнее. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как зазвучали голоса — радостные, громкие. Дядя Николай и его жена. Я не видела их несколько лет, но помнила их лица — добрые, тёплые. Я поправила футболку — ту, что закрывала ключицы. Провела пальцами по синяку — отозвалось болью. Но никто не должен был увидеть. Никто.
В дверях кухни появилась Лиза. Я замерла. Что она тут забыла? Она улыбалась — уверенно, спокойно, как будто имела право здесь находиться. Как будто знала эту семью всю жизнь. И, наверное, так и было.
— Привет, Ника, — сказала она. — Олег о тебе рассказывал. — Здравствуй, — ответила я. Голос не дрожал. Я научилась.
Через минут десять мы сели за стол все. Родители Олега. Олег. Ярик. Лиза. И я. Лиза села рядом с Олегом и Яриком — естественно, будто это её законное место. Я села на краю стола. Чувствовала себя не очень комфортно. Чужая среди своих.
— Ника, ты, наверное, часто готовишь? — спросила Лиза, надкусывая салат. — Не очень, — ответила я, ковыряя вилкой картошку. — А я вот вообще не умею, — засмеялась она. — Олег вчера смеялся надо мной.
Я сидела с натянутой улыбкой. Какого хера она ему жарила яичницу? Я смотрела на неё, на её лёгкость, на то, как она поправляет волосы, как смеётся над своими же шутками. Она была здесь как дома. А я — я была гостьей. Которая пересидела.
Всё время застолья я сидела с натянутой улыбкой и слушала, как эта Лиза вспоминает их взаимоотношения с Олегом ещё в школе.
— Помнишь, Олег, как ты в третьем классе подарил мне валентинку? — она засмеялась. — Учительница потом вызывала твоих родителей.
Олег усмехнулся. Кивнул.
— А как вы с Димкой дрались из-за меня на перемене? — она посмотрела на него с ностальгией. — У тебя губа разбита была. Ты не плакал, хотя больно было.
— Я никогда не плачу, — сказал Олег.
— Знаю, — она улыбнулась.
Я смотрела на них. Она знала его ребёнком. Маленьким мальчиком с разбитой губой, который не плакал. Я знала его только взрослым. Спортсменом. Победителем. Человеком, который кинул в меня будильник.
А потом она начала вспоминать их старые детские отношения. И это было уже слишком.
— А помнишь, как мы в пятом классе сидели за одной партой? — она отложила вилку, повернулась к нему всем телом. — Ты мне записки передавал, а я их в дневник прятала. Я до сих пор помню ту, где ты написал: «Ты самая красивая девочка в школе».
— Я был дурак, — сказал Олег.
— Нет, — она покачала головой. — Ты был милый.
Ярик слушал, раскрыв рот. Родители улыбались, переглядывались. Тётя Ира подлила чай, дядя Николай отодвинул тарелку. Все чувствовали себя уютно. Кроме меня.
— А как мы на Новый год танцевали в актовом зале, — она мечтательно закатила глаза. — Ты наступил мне на ногу, и мы чуть не упали. А потом весь вечер смеялись.
Я сидела на краю стола и чувствовала, как стол между нами превращается в границу. Не в ту, что разделяет еду, а в ту, что разделяет жизнь. Её жизнь с ним — их детство, их первая любовь, их общие воспоминания. И моя жизнь с ним — наши пять лет, наша квартира, наш мятный чай. Она не знала про синяк. Она не знала про будильник. Она не знала, каким он может быть. Она помнила его только хорошим. А я — я помнила и хорошим, и плохим. И теперь не знала, какой важнее.
— Ника, — вдруг сказала Лиза, поворачиваясь ко мне. — А у вас есть общие воспоминания? Ну, кроме шоу?
Я посмотрела на неё. Потом на Олега. Он смотрел в тарелку.
— Есть, — ответила я. — Но они наши. Не для чужих ушей.
За столом повисла тишина. Тётя Ира кашлянула. Дядя Николай отставил кружку. Ярик переводил взгляд с меня на Олега и обратно.
— Ник, ты чего? — спросил он.
— Ничего, — я улыбнулась — натянуто, как учили. — Просто устала.
Я встала. — Извините, я пойду прилягу. — Отдохни, — сказала тётя Ира. — Ты сегодня столько готовила.
Я вышла из-за стола. Не смотрела на Олега. Не смотрела на Лизу. Шла по коридору, сжимая кулаки. Синяк под футболкой горел.
Я зашла в спальню, закрыла дверь. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Она вспоминала их детство. Их школьную любовь. Их танцы и валентинки. А я вспоминала, как он ударил меня. Как не извинился. Как привёл её в дом, где я готовила для его родителей.
Я сползла по стене на пол, обхватила колени. Уткнулась лицом в колени. Слёз не было. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И синяк на плече.
В коридоре послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Ярик.
— Ник, — он постучал. — Ты чего? Пойдём, чай пить. Ты же торт обещала.
— Иди, — сказала я, не открывая. — Я сейчас.
— Ты плачешь?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного, — призналась я. — Но это пройдёт. Иди, Ярик. Я скоро.
Он ушёл. Я слышала его шаги — удаляющиеся, неуверенные. Он не знал, что происходит. И не должен был знать. Никто не должен был знать.
Я поднялась. Подошла к зеркалу. Задрала рукав. Синяк стал фиолетовым, почти чёрным. Я провела пальцами — больно. Но не так, как внутри.
Я поправила футболку. Улыбнулась своему отражению — натянуто, фальшиво. Вышла в коридор. Прошла на кухню.
За столом сидели все. Олег с Лизой. Ярик с родителями. Свободное место было рядом с Олегом. Я села на своё место — на краю стола. Налила чай. Мятный.
— Ника, — сказала Лиза. — Извини, если я сказала что-то не то.
— Всё нормально, — ответила я. — Вы просто вспоминали. У вас много общего.
— Мы выросли вместе, — сказала она. — Это не вычеркнешь.
— Не вычеркнешь, — согласилась я.
Я пила чай. Смотрела в кружку. Слушала, как она снова смеётся, снова вспоминает, снова говорит «а помнишь». И внутри умирала маленькими частями. Которые когда-то составляли мою любовь. Мою веру. Мою надежду.
Он не защищал меня. Не сказал: «Хватит». Не сказал: «Моё прошлое — с тобой, а настоящее — с ней». Не сказал ничего. Сидел и слушал. Иногда кивал. Иногда улыбался. Иногда смотрел на меня — мельком, быстро, как на чужую.
А я сидела на краю стола, на краю его жизни, и ждала. Не знала — чего. Когда он скажет «уходи»? Когда я сама скажу «прощай»? Когда эта пытка закончится?
Вечером, когда гости разошлись по комнатам, мы остались вдвоём на кухне. Я и Олег. Он мыл посуду. Я вытирала.
— Олег, — сказала я.
— М?
— Ты любишь её?
Он выключил воду. Повернулся ко мне. Посмотрел долго, тяжело.
— Не знаю, — сказал он. — Я люблю воспоминания. Они были хорошими.
— А со мной? — спросила я. — Сейчас. С нами. Это было хорошим?
Он молчал. Я ждала. Он не ответил.
Я положила полотенце. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать. Укрылась одеялом.
За стеной — тишина. Потом шаги. Потом скрип двери в гостевой комнате. Она осталась. Здесь. В этом доме. А я — я завтра уеду.
Я закрыла глаза. И провалилась в сон. Без снов. Без него. Без нас.
Потому что нас больше нет. И не будет.
Никогда.