27
Утром Олега уже не было. Я проснулась от того, что кровать казалась слишком большой — пустой, холодной, чужой. Протянула руку туда, где он обычно спал, и наткнулась на подушку. Прижалась к ней носом — и меня передёрнуло. От подушки пахло этим ужасным ароматом. Тем самым — приторным, дешёвым, старушечьим, который он принёс с собой вчера. Он въелся в ткань, в перья, в воздух нашей спальни. Я отбросила подушку, как будто она могла укусить. Села, обхватила колени, посмотрела на пустое место рядом. Второй раз за утро. Вчера он ушёл к ней. Сегодня — просто ушёл. Не знаю, куда. Не знаю, вернётся ли.
Я встала. Надела его старую футболку — ту, серую, которая ещё пахла мятой. Его запах остался только на моей одежде. На его — теперь другая. Чужая. Я прошла на кухню, включила свет. За окном было серое утро, низкое небо, мелкий дождь. Я достала яйца, молоко, муку. Решила сделать сырники — Ярик любил. Надо было чем-то занять руки, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать. Чтобы не чувствовать этот запах, который преследовал меня даже здесь.
Ярик уже сидел на кухне. Он сидел на табурете, поджав под себя ноги, и смотрел на меня своими голубыми глазами — серьёзно, не по-детски. Он уже не был тем маленьким мальчиком, который не замечал взрослых ссор. Он всё видел. Всё понимал.
— Ник, что у вас случилось? — спросил он.
Я замерла с яйцом в руке. Посмотрела на него, потом на сковороду, потом снова на него. Не могла сказать правду. Не могла сказать, что его брат пропах чужими духами и спит теперь неизвестно где. Не могла сказать, что мы поссорились так, что, кажется, уже не склеить.
— Ярь, чтобы ты хотел покушать на завтрак? — я сменила тему. Голос был ровным, как я училась.
Он помолчал секунду. Потом вздохнул — по-взрослому, тяжело.
— Сырники, — сказал он. — Ты их вкусно делаешь.
— Сделаю, — я улыбнулась — наверное, вышло криво, но он не стал комментировать.
Мы готовили молча. Я месила творог, он насыпал муку — я не просила, он сам, знал, где что лежит. Наши руки иногда касались, и я чувствовала его тепло — детское, живое, не испорченное взрослыми проблемами. Жарила сырники, он нарезал фрукты — криво, толстыми кусками, но старательно. Мы сели за стол. Ели молча — только звон вилок и тиканье часов. Ярик иногда поднимал на меня глаза, но не спрашивал. Я была благодарна.
Через часа два я направилась в комнату сменить постельное бельё. Не могла больше находиться в этой кровати, где пахло им — и не им. Где его запах смешался с её духами, и это было невыносимо. Я сняла простыню, наволочки, пододеяльник. Скомкала всё в охапку, отнесла в стиральную машину. Засыпала порошок, добавила кондиционер — мятный, тот самый, который мы всегда покупали вместе. Нажала кнопку. Машина загудела, закрутилась, и я стояла, смотрела на неё, как заворожённая, и ждала, когда этот чужой запах наконец исчезнет.
Из шкафа я достала новое бельё. Белое, с вышитыми мятами по краю — Аня подарила на новоселье. Сказала: «Чтобы вы никогда не забывали, как всё начиналось». Я расстелила простыню — она пахла мятой. Чистой, свежей, родной. Этот запах был домом. Был нашим. До того, как появилась она.
Я надела наволочку, взбила подушку. Лёгкая, пушистая, с мятным ароматом. Легла на неё, закрыла глаза. Вдохнула. Мята. Только мята. Без примесей. Без чужих духов. Без неё.
На минуту мне показалось, что всё вернулось. Что Олег сейчас войдёт, ляжет рядом, обнимет, и мы будем молчать. Как раньше. Но тишина была другой — не той, в которой мы засыпали вместе. Она была пустой. Ожидающей. И я знала, что он не придёт. Не сегодня. Может, никогда.
Ярик заглянул в комнату. Постоял на пороге.
— Красивое бельё, — сказал он.
— Спасибо, — ответила я.
— А где Олег?
— Не знаю, — честно сказала я.
Он кивнул, будто ждал этого ответа.
— Он дурак, — сказал Ярик. — Я говорил. Ты лучше.
— Ты уже говорил.
— Повторю, если ты забудешь.
Он ушёл. Я осталась одна. Лежала на мятной простыне, смотрела в потолок и ждала, когда стиральная машина закончит стирку. Потом повешу бельё — его бельё — и проветрю комнату. Выветрю запах. Выброшу его подушку. Нет, не выброшу. Спрячу в шкаф. На память о том, каким он был раньше. До того, как променял нашу мяту на её старушечьи духи.
За окном моросил дождь. Я закрыла глаза. Вдохнула мятный запах. И попыталась забыть, что когда-то этот же запах был на нём. Настоящий, живой, наш. А теперь — только на белье. И на моей футболке, которую я не сниму, даже когда он вернётся. Если вернётся.
Я не знала, что буду делать, если вернётся. Сейчас знала только одно: я хочу спать на мятном белье и не чувствовать её запах. Хотя бы во сне. Хотя бы здесь.
На кухне Ярик гремел тарелками — мыл посуду. Сам. Не договариваясь. Я слышала, как он заботится обо мне — по-своему, по-детски. И мне становилось чуть легче. Не намного. Но легче.
Я встала, поправила подушки. Пошла на кухню — долить мятного чая, который заварила ещё утром. Холодный, горький, но мой.
Утро тянулось бесконечно. Я ждала вечера. Не потому что вечер приносил надежду — потому что утро приносило боль.
Мята. Только мята. Хотя бы сегодня.
Весь день пошел насмарку. Я даже не пыталась его спасти. Лежала в комнате, укутавшись в одеяло, на новом мятном белье, и смотрела в потолок. Мысли были липкими, тягучими, как тот самый кисель в столовой, который никто не ел. Иногда я закрывала глаза — и передо мной вставал Олег. Не тот, который пропах чужими духами. А тот, из Минеральных Вод. Который протянул мне руку в кубиках. Который пах мятой по утрам. Который говорил: «Ты справишься». Но тот Олег куда-то исчез. Исчез там, на встрече с первой любовью. И я не знала, вернётся ли.
В комнату постучали. Я приподняла голову — дверь была приоткрыта, Ярик заглядывал в щёлку.
— Да, Ярь, что-то случилось? — голос у меня был хриплым — я почти не говорила сегодня.
— Нет, Ник, — он зашёл, сел на край кровати. — Я пойду с друзьями погуляю. Мы в парк.
— Хорошо провести время вам, — я села, потянулась за телефоном. — Тебе денежку надо?
— Я б не отказался, — он улыбнулся виновато.
Я зашла в приложение банка на телефоне и перекинула 5000 рублей.
— Ник, спасибо большое, — глаза у него стали круглыми. — Но зачем так много?
— Ну, может, захочешь себе что-нибудь купить, — я пожала плечами.
— Спасибо, Никуш, — он чмокнул меня в щёку. — Родители сказали, послезавтра приедут.
— Хорошо, — я кивнула.
Значит, дядя Николай и его жена приедут послезавтра. Наконец-то мы их увидим. А то мы приехали в Реутов к ним, а они уехали отдыхать — сразу не застали. Но я их прекрасно понимаю. Им тоже нужен отдых. Им тоже нужно иногда сбегать от всего. Как мне когда-то. Как Олегу, наверное, сейчас. Я отложила телефон, снова укуталась в одеяло. Вдохнула мятный запах белья — свежий, чистый, мой. Хотя бы это не изменилось.
21:20.
Ярик уже сидел в своей комнате. Я слышала его голос — он разговаривал с кем-то по телефону, наверное, с мамой, рассказывал про парк, про друзей, про то, что я дала денег. Иногда он смеялся — звонко, по-настоящему, и я улыбалась в темноте. Хоть кто-то сегодня счастлив.
А потом входная дверь хлопнула. Громко. Настойчиво. Так, будто человек хотел, чтобы его услышали. Знали — он пришёл.
Я замерла. Сердце ухнуло в пятки, потом заколотилось где-то в горле. Олег. Это явно был Олег. Я узнала бы этот звук из тысячи — шаги тяжёлые, не как у других. Стук ключей о тумбочку в прихожей. Шелест куртки, которую он вешает на тот же крючок, что и всегда. Я не встала. Лежала, сжимая край одеяла, и слушала.
Он прошёл на кухню. Включил свет. Я слышала, как открыл холодильник, как налил воды, как поставил стакан на стол. Потом тишина. Потом шаги — в коридор, к нашей спальне. Не остановился у двери — распахнул её, не стучась.
— Ты чего в темноте сидишь? — голос был резким, колким, пьяным. Не от алкоголя — от злости.
— Отдыхаю, — ответила я, не поворачиваясь.
— Весь день? — он усмехнулся. — Могла бы и комнату проветрить. Здесь дышать нечем.
— Тогда выйди, — тихо сказала я.
— Это моя комната, — он шагнул внутрь. — Моя кровать. Моя жизнь. Ты здесь гостья.
Я села. Посмотрела на него — в полумраке коридора его фигура казалась чужой, напряжённой, огромной. Таким я его не видела никогда.
— Олег, что с тобой?
— Со мной? — он засмеялся — пусто, страшно. — Со мной всё в порядке. Это с тобой что-то не так. Ты вечно недовольна. Вечно плачешь. Вечно ноешь.
— Я не ною, — мой голос дрожал.
— Но-оешь, — передразнил он. — Только и делаешь, что жалеешь себя. А я? Я что? Я просто живу. Встретил человека, с которым легко. С которым не надо играть роль.
— Какую роль?
— Сильного. Надёжного. Идеального, — он подошёл ближе. — Ты всегда ждала от меня идеала. А я обычный человек. Я имею право ошибаться. Имею право хотеть быть с тем, с кем мне хорошо.
— Ты пьян? — спросила я, отодвигаясь к стене.
— Нет, — он остановился. — Я просто говорю правду. В первый раз за долгое время.
— Правду? — я встала. — Ты уходишь к другой и называешь это правдой?
— Я не ухожу, — он скрестил руки. — Я просто не знаю, хочу ли оставаться.
Эти слова ударили больнее, чем если бы он швырнул в меня что-то тяжёлое. Но он всё равно швырнул.
Он схватил будильник с тумбочки — старый, тяжёлый, металлический, который стоял там ещё со времён Реутова. Я не успела уклониться.
Будильник ударил меня в плечо. Нет — в ключицу. Боль вспыхнула мгновенно — острая, жгучая, как огонь. Я вскрикнула, прижала руку к месту удара. Отшатнулась к стене.
— Олег! — крикнула я.
А он смотрел на меня. Без страха. Без раскаяния. Смотрел, как смотрят на чужую боль — равнодушно.
— Не ори, — сказал он спокойно. — Ярика разбудишь.
Он развернулся и вышел. Не извинился. Не спросил, больно ли. Просто вышел. Я слышала его шаги в коридоре — не тяжёлые, не злые. Обычные. Такие, какими он ходил всегда. Как будто ничего не случилось.
Я стояла, прижимая руку к ключице. Медленно опустилась на кровать. Включила настольную лампу. Посмотрела на плечо — сквозь тонкую ткань футболки проступала краснота. Я подняла рукав.
Синяк. С первого раза. Большой, тёмный, с фиолетовым отливом. Он будет болеть несколько дней. Может, неделю. Может, дольше — я не знала. Я знала только, что Олег впервые ударил меня. И ему было всё равно.
Я сидела на кровати, смотрела на синяк и не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И этот синяк — как метка, как клеймо.
В коридоре зажегся свет. Шаги Олега — на кухню. Звякнула кружка. Зашумел чайник. Он заваривал чай. Мятный. Наш.
Я встала. Медленно подошла к двери, выглянула в коридор. Олег сидел на кухне, пил чай, смотрел в телефон. Спокойный, как ни в чём не бывало. Не поднял головы, когда я появилась. Не спросил, как я.
Я вернулась в комнату. Закрыла дверь — негромко, чтобы не слышал Ярик. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол.
Синяк пульсировал — в такт сердцу. Каждый удар напоминал: он это сделал. И ему всё равно.
Я просидела на полу, обхватив колени, до тех пор, пока на кухне не погас свет. Пока Олег не ушёл в гостиную — спать на диване. Пока тишина не стала полной.
Потом я поднялась. Подошла к тумбочке. Взяла будильник — тот самый, которым он в меня бросил. Посмотрела на него. Поставила на место.
Легла на кровать, укрылась одеялом. Мятное бельё не пахло. Или я перестала чувствовать.
За стенкой — комната Ярика. Он спал. Не знал. Не должен был знать. Что его брат — чужой человек. Что он кидает в меня тяжёлые вещи и не извиняется. Что мне больно. Не только плечу. Всему.
Я закрыла глаза.
Завтра я скажу Ярику, что упала. Что это я сама — споткнулась, ударилась, ничего страшного. Он поверит. Он хочет верить. Все хотят верить в хорошее.
А правда — она такая: иногда люди, которых ты любишь, поднимают руку. И это не конец света. Это конец любви. Той самой, которая была когда-то.
Я проснулась от того, что солнечный свет бил прямо в глаза. Шторы не задернули вчера — я была не в состоянии. Комната казалась чужой, хотя мы жили здесь уже несколько дней. Реутов, квартира родителей Олега. Странно возвращаться сюда спустя столько лет. Ещё страннее — чувствовать себя здесь чужой, когда когда-то этот город стал моим спасением.
Я пошевелилась, и боль в плече напомнила о себе. Острая, пульсирующая. Я опустила глаза, приподняла край футболки. Синяк расползся за ночь — теперь он был фиолетово-синим, с жёлтыми краями, размером с кулак. Я осторожно провела пальцами — кожу жгло. Будильник. Старый, тяжёлый, металлический. Он до сих пор стоял на тумбочке. Олег не убрал его. Не извинился. Даже не посмотрел в мою сторону, когда я вышла утром.
Он помнил. Я знала. По тому, как он избегал моего взгляда. По тому, как его голос становился нарочито бодрым, когда он разговаривал с Яриком. По тому, как он не прикасался ко мне — ни случайно, ни нарочно. Он помнил. И делал вид, что ничего не случилось. Это было хуже, чем если бы он забыл.
На кухне Олег заваривал чай. Мятный. Мой. Поставил кружку на стол, подвинул ко мне.
— Доброе утро, — сказал он. Голос ровный, спокойный.
— Доброе, — ответила я, садясь на табурет.
Ярик уже уплетал овсянку, болтал ногами, рассказывал про сон, в котором он летал на драконе. Я кивала, улыбалась, пила чай. Олег сидел напротив, смотрел в телефон. Наши взгляды не пересекались.
— Олег, — сказал Ярик, облизывая ложку. — Ты обещал сегодня в парк. На аттракционы. Пойдём?
— Пойдём, — ответил Олег, не поднимая головы.
— А Ника?
— Ника, наверное, устала. Отдохнёт дома.
Я подняла голову. Посмотрела на него. Он посмотрел на меня — мельком, быстро, и снова в телефон.
— Ничего я не устала, — сказала я. — Я пойду.
— Не надо, — отрезал Олег. — Мы быстро. Ярик, собирайся.
— Но я хочу с Никой, — нахмурился Ярик.
— В следующий раз, — Олег встал, убрал кружку в раковину. — Сегодня мы вдвоём.
Я смотрела на него. На его спину, на напряжённые плечи. Он не хотел, чтобы я шла. Потому что я видела. Потому что я знала. Потому что между нами была пропасть, и он не хотел, чтобы я заполнила её своим присутствием.
Ярик вздохнул, но спорить не стал. Доел кашу, вытер рот, убежал одеваться.
Мы остались вдвоём на кухне. Тишина. Только часы тикают. Я пила чай, Олег смотрел в окно.
— Ты помнишь? — спросила я тихо.
Он не обернулся.
— Что?
— Вчера. Будильник.
Он молчал несколько секунд. Потом ответил — холодно, как чужой:
— Помню.
— И ты не извинишься?
— А смысл? — он повернулся, и я увидела его глаза. Ничего. Пустота. — Ты всё равно не простишь.
— Ты даже не попробовал.
— Зачем? — он пожал плечами. — Ты драматизируешь. Это был несчастный случай.
— Несчастный случай? — я встала. — Ты кинул в меня будильник, Олег. Специально. У меня синяк на полплеча. Это не случай.
— Хорошо, — он скрестил руки на груди. — Я кинул. И что теперь?
Я смотрела на него и не узнавала. Тот Олег, который держал меня за руку в кубиках, который обнимал по ночам, который пах мятой и говорил «ты справишься» — он исчез. Остался этот — холодный, чужой, которому всё равно.
— Ничего, — сказала я. — Теперь ничего.
Я отвернулась, взяла кружку, сделала глоток. Чай был горьким. Как этот день. Как этот разговор.
Через час Олег и Ярик ушли в парк. Я стояла у окна, смотрела, как они идут по улице — братья, похожие, светлые. Ярик прыгал, что-то рассказывал, Олег кивал, улыбался. Обычная картина. Счастливая. Чужая.
Я не знала, что он позвал её.
Я узнала об этом случайно — через час, когда решила выйти в магазин за лимонной водой. Проходила мимо парка, увидела их издалека. Олег, Ярик — и она. Лиза. Сидела на лавочке рядом с Олегом, что-то смеялась, поправляла волосы. Ярик катался на качелях, иногда подбегал к ним, что-то говорил, показывал.
Я остановилась за деревом. Смотрела.
Олег смотрел на неё. Не на брата — на неё. Улыбался той улыбкой, которой когда-то улыбался мне. Легко, свободно, без напряжения. Она что-то говорила, он слушал, кивал. Иногда они смеялись вместе. Ярик что-то показывал — они не замечали.
Я стояла, сжимая пустые руки. Лимонная вода больше была не нужна. Я не чувствовала ни жажды, ничего. Только боль в плече пульсировала — в такт сердцу. На память.
Он позвал её. Позвал гулять с собой и Яриком. Позвал в парк, куда мы когда-то ходили втроём — я, он, Ярик. Заменил меня. Поставил на моё место. А я — я стояла за деревом и смотрела, как чужая женщина занимает моё место в его жизни. Как Ярик смеётся с ней. Как Олег кладёт руку на спинку лавочки — почти обнимает, почти рядом.
Я не подошла. Не стала устраивать сцен. Развернулась и ушла. Домой. В пустую квартиру. Где пахло мятой — только от меня.
Я заварила чай. Села на подоконник. Смотрела на улицу, на людей, на счастливые пары. Думала о том, когда мы стали чужими. Когда он решил, что она лучше. Когда я перестала быть для него домом.
Вернулись они через два часа. Я слышала их голоса в прихожей — Ярик смеялся, Олег что-то рассказывал. Потом шаги Ярика — ко мне.
— Ник! — он влетел в комнату, раскрасневшийся, счастливый. — Мы так круто погуляли! Там была Лиза, Олега подруга. Она такая смешная! Мы вместе катались на лодке, а потом она купила мне мороженое. Самое большое!
Я улыбнулась. Кивнула.
— Здорово, — сказала я.
— А почему ты не пришла? — спросил он, садясь рядом. — Олег сказал, что ты занята.
— Занята, — я погладила его по голове. — Дела.
— А с нами было веселее, — он вздохнул. — Ладно, я пойду переоденусь. Мы ещё в кино пойдём! Лиза обещала.
Он убежал. Я осталась одна. Смотрела на дверь, за которой Олег возился на кухне. Он не зашёл ко мне. Не спросил, как я. Не сказал, зачем позвал её. Мне не нужно было спрашивать. Я и так знала.
Он хотел, чтобы я ушла. Не из квартиры — из его жизни. Чтобы место заняла она. Та, с которой легко. Та, которая не требует. Та, которая не напоминает о боли. Которая не помнит, как он кидал в неё будильник. Потому что она не знает. И он сделает всё, чтобы не узнала.
Я встала. Подошла к зеркалу. Задрала рукав. Синяк стал ещё темнее, почти чёрным. Я провела пальцами по коже. Больно. Но не так, как внутри.
— Ника, — голос Олега за дверью. — Мы уходим. Ты как? Присоединишься?
— Нет, — ответила я. — Я устала.
— Хорошо, — сказал он. И всё. Не спросил, что болит. Не предложил остаться. Просто ушёл.
Я слышала, как хлопнула входная дверь. Снова — он, Ярик и она. Новая семья. Новая жизнь. А я — я осталась. С мятным чаем. С синяком на плече. С воспоминаниями о человеке, который променял меня на ту, кого когда-то любил в школе.
Я сидела на подоконнике, смотрела в окно. Они шли по улице — Олег, Ярик и Лиза. Он что-то говорил, она смеялась, Ярик бежал впереди. Красивая картинка. Правильная.
Я отвернулась. Допила чай. Пошла в спальню. Легла на кровать, укрылась одеялом. Мятное бельё пахло домом. Но дом был пуст. И я в нём — лишняя.
Завтра приедут его родители. Я буду улыбаться. Буду пить чай. Буду делать вид, что всё хорошо. Что мы всё ещё любим друг друга. Что синяк — от удара о косяк. Что Лиза — просто подруга. Что я не умираю внутри.
Я закрою глаза. И буду ждать. Когда боль уйдёт. Или когда я научусь с ней жить. Как с этим синяком. Как с этим сердцем. Как с этой жизнью, в которой я больше не первая.
Кокорины не сдаются. Кокорины уходят. Чтобы не видеть, как их заменяют. Я ещё не ушла. Но, наверное, скоро. Очень скоро.