26
Я проснулась утром, и первое, что я поняла — Олега рядом нет. Его сторона кровати была пустой, простыня остывшей, только лёгкий запах его геля для душа ещё витал в воздухе. Я протянула руку, коснулась пустоты и замерла на секунду. Глупо. Я знала, что он ушёл. Он написал. Но привычка — тянуться к нему по утрам — оказалась сильнее разума. Я села, потёрла лицо ладонями, отгоняя остатки сна, и потянулась к телефону на тумбочке. Экран загорелся. Сообщение от Олега.
«Никуш, я ушёл пить кофе с бывшей одноклассницей. Люблю тебя».
Я смотрела на эти слова несколько секунд. «Люблю тебя» — приписал в конце, как будто это могло сделать всё остальное менее болезненным. Как будто фраза «я ушёл к другой» становится добрее, если добавить «люблю». Я вздохнула — глубоко, протяжно, почти как тогда, в кабинете у психолога, когда училась дышать заново. Убрала телефон на тумбочку. Убрала негативные мысли. Не выбросила — убрала. В коробку. На полку. В ту самую, где лежал пластиковый меч Ярика и старые фотографии из Минеральных Вод. Там, где они не мешают жить.
Я встала, натянула его футболку — старую, серую, которая пахла мятой и домом — и пошла на кухню. За окном только начинало светать — небо было бледно-розовым, почти прозрачным, таким бывает только ранней осенью в Подмосковье. Холодно, но красиво. Я включила свет, достала миску, муку, яйца, молоко. Решила, что сегодня будут блины. Для Ярика. Для себя. Для Олега — пусть, даже если он их не заслужил.
Тесто вышло жидковатым — я отвлеклась, думала о чём-то своём. Добавила муки, размешала, уставилась на пузырьки, которые поднимались со дна. Когда-то мама пекла блины. Когда-то я пекла их в Минеральных Водах для них всех. Тогда всё было просто. Теперь — нет. Сковородка нагрелась, я вылила тесто, распределила, подождала, перевернула. Первый блин, как обычно, вышел комом. Я отложила его на тарелку — съем сама. Нехорошо гостям плохие блины.
На кухне появился взъерошенный Ярик.
Он шёл, шаркая тапками, потирая глаза кулаками, как маленький, хотя ему уже одиннадцать и он считал себя взрослым. Волосы торчали в разные стороны — со сна они напоминали воронье гнездо, в котором кто-то устроил погром. Пиджама была на нём синяя, с космическими кораблями, которые он обожал. Одна штанина задралась выше другой, оголяя щиколотку. Он зевнул — широко, по-крокодильи, и замер на пороге, принюхиваясь.
— Блинами пахнет, — сказал он сонно. — Ты готовишь?
— Я готовлю, — ответила я, переворачивая второй блин.
— А где Олег?
— Ушёл, — я не стала уточнять куда. Не хотела врать, но и правда была слишком взрослой для одиннадцатилетнего утра.
Ярик сел на табурет, положил голову на руки. Его глаза ещё не совсем открылись, но нос уже работал на полную — он принюхивался к блинам, как маленький пёс, который учуял вкусняшку.
— Ты смешно выглядишь с утра, — сказала я.
— Я всегда выгляжу смешно, — ответил он, — просто ты не видишь разницы. Днём я такой же, только с закрытыми глазами.
— С закрытыми глазами ты похож на сонную сову.
— Совы красивые, — он наконец-то открыл глаза полностью и посмотрел на меня. — А ты почему такая грустная? Блины же печёшь.
— Я не грустная.
— Врёте.
— Не вру, — я поставила перед ним тарелку с горячим блином, масло таяло на поверхности, растекаясь золотистыми дорожками. — Ешь.
Ярик взял вилку, отрезал кусочек, отправил в рот. Прожевал, зажмурился от удовольствия.
— Вкусно, — сказал он. — Почти как у мамы. Мама тоже не умела печь блины, пока вы не научили.
— Я не учила твою маму.
— Она сама научилась. По вашему рецепту. Сказала, что тётя Ника делает лучшие блины.
Я улыбнулась — невольно, через силу, но улыбнулась. Поставила чайник, достала две кружки — себе с мятой, Ярику с горячим шоколадом, потому что он в гостях и ему можно. Шоколад я купила специально перед поездкой, большой банки и с зефиром — он любил с зефиром.
— Ты пить будешь? — спросил Ярик, кивая на вторую кружку.
— Мятный, — ответила я. — Как всегда.
— Олег тоже любит мяту, — сказал он. — Он раньше не любил. А потом начал. Когда вы стали вместе.
Я замерла с чайником в руке. Ярик это заметил — он всё замечал. И задал вопрос, которого я боялась:
— А с кем Олег пошёл кофе пить? Не с тобой же.
— С одноклассницей, — ответила я. — Бывшей.
— Красивой?
— Красивой.
— А ты ревнуешь?
Я поставила чайник, села напротив него. Посмотрела на его серьёзное лицо, на голубые глаза — такие же, как у Олега, но без тени взрослой усталости. Он смотрел на меня в упор, ждал ответа, и я не могла ему соврать. Не этому мальчику, который когда-то спас меня пластиковым мечом.
— Немного, — призналась я. — Но я не хочу.
— Тогда не ревнуйте, — сказал он просто. — Олег вас любит. Я знаю. Он когда про вас говорит, глаза у него светятся. А на ту девушку он так не смотрел. Я видел.
— Ты же не знаешь, на кого он смотрел.
— А я знаю. — Ярик отрезал ещё кусок блина, макнул в сметану. — Он на вас смотрит, как на чудо. Мама говорит, что так смотрят только раз в жизни. Или вообще никогда.
— Твоя мама умная женщина.
— Знаю. Она вас тоже любит.
Я не знала, что ответить. Просто смотрела на мальчика напротив — смешного, взъерошенного, с остатками шоколада на губах — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не всё, но что-то важное. То, что спрятала в коробку на полку, доставать не хотела.
— Ярик, — сказала я.
— М?
— Спасибо тебе.
— За что? — он удивился.
— За то, что ты есть.
Он улыбнулся — широко, по-детски, так, что я увидела того самого малыша из Минеральных Вод.
— Я всегда есть, — ответил он. — Куда я денусь.
Я допила чай. Поставила кружку в раковину. Посмотрела на телефон — сообщений от Олега больше не было. Я не ждала. Я просто знала, что он вернётся. Не потому что обязан — потому что всегда возвращался. Даже когда мы ссорились. Даже когда молчали. Даже когда казалось, что между нами пропасть.
— Давай гулять? — предложил Ярик.
— Давай, — ответила я. — Только ты помоешь за собой тарелку.
— Я всегда мою, — сказал он и полез в раковину.
Я стояла у окна, смотрела на серое утро и думала. О том, что любовь — это не только кофе с первой любовью. Это возвращение домой. Это блины по утрам. Это мальчик, который задаёт неудобные вопросы и заставляет улыбаться.
Олег вернётся. Я знала.
А пока — гулять. С Яриком. По Реутову. По тем же дорожкам, по которым мы бегали когда-то. Вспоминать прошлое и не бояться будущего.
Потому что Кокорины не сдаются. Даже когда кажется, что всё идёт не так. Мы стоим. Мы идём. Мы живём.
Я надела куртку, завязала шнурки. Ярик уже стоял в дверях — в своих кроссовках с подсветкой, которые всё ещё работали через три года.
— Готов? — спросила я.
— Готов, — ответил он. — А ты?
— Готова.
Мы вышли. Утро было холодным, но солнечным. И, кажется, всё будет хорошо.
Хотя бы сегодня.
Мы гуляли. Ярик держал меня за руку — не потому что боялся потеряться, а потому что привык. Когда мы были в Реутове в прошлый раз, он тоже держал меня за руку. Наверное, это стало нашей традицией. Солнце поднялось выше, стало почти по-летнему тепло, хотя календарь упрямо показывал середину октября. Листья шуршали под ногами, где-то лаяла собака, дети на детской площадке спорили, чья очередь качаться на качелях. Обычное утро в Реутове. Обычное, но только не для меня.
— Ник, давай зайдём? — Ярик кивнул на маленькую кофейню на углу, которую я раньше не замечала. — Там очень вкусное мороженое подают. Шарики огромные, с посыпкой и сиропом. Олег меня водил, когда у меня день рождения был. Оно называется «Счастье».
— Ну раз вкусное — обязательно зайдём, — улыбнулась я.
Кофейня оказалась маленькой, уютной, с деревянными столами и приглушённым светом. Пахло кофе, корицей и вафлями. Я заказала себе шоколадное мороженое с мятным сиропом — не могла отказаться от мяты даже здесь, — а Ярику — огромный шар клубничного, с разноцветной посыпкой и взбитыми сливками. Продавщица улыбнулась нам, сказала «Приятного аппетита», и мы пошли искать свободный столик.
И тут я увидела.
В дальнем углу, у окна, за маленьким столиком на двоих сидел Олег. С ней. С красивой девушкой, которую мы встретили вчера. Длинные тёмные волосы, лёгкое платье, улыбка — та самая, от которой у меня вчера сжалось сердце. Он сидел напротив, опершись локтями на стол, что-то рассказывал, она слушала и смеялась — свободно, легко, как смеются старые друзья. Или как смеются, когда хотят понравиться.
Красивая. Очень красивая. Я смотрела на неё и чувствовала себя маленькой, серой, незаметной, как та девочка в чёрном худи из школьных времён. Она была лучше меня. Это я поняла сразу. Не ревность — знание. Факт. Она сидела в своём лёгком платье, с идеальным макияжем, с волосами, которые ветер не смел растрепать, а я стояла в дверях кофейни в растянутом свитере, без косметики, с мороженым в руках и одиннадцатилетним мальчиком, который тянул меня за руку.
— Ник, — Ярик дёрнул меня за пальцы. — Ты чего замерла? Пойдём.
Олег нас не видел. Он был увлечён разговором, смотрел на неё, и я вдруг поняла, что сейчас, в этот момент, я для него — никто. Девочка из прошлого. Первая любовь — это всегда что-то особенное, то, что не сотрёшь временем. Я не была первой. Не была особенной. Я была просто — Никой.
— Пойдём, — повторил Ярик, и в его голосе я услышала тревогу. Он тоже увидел.
— Давай сядем вон там, — сказала я и показала на столик в противоположном углу. Оттуда Олега не было видно, зато нас не было видно ему.
Мы сели. Я поставила мороженое на стол, убрала руки под стол, чтобы Ярик не видел, как они дрожат.
— Ник, это же Олег, — сказал Ярик шёпотом. — Тот самый. С девушкой.
— Я вижу.
— Вы поссорились?
— Нет.
— А почему он не с тобой?
— У него свои дела.
Ярик замолчал. Он смотрел на меня, потом на столик в углу, потом снова на меня. Я не поднимала головы. Я ела мороженое — шоколадное, с мятным сиропом, которое должно было быть вкусным, но сейчас таяло на языке безвкусной холодной массой.
— Она красивая, — сказал Ярик.
— Очень, — согласилась я.
— Даже лучше тебя.
Я подняла голову. Посмотрела на мальчика. Он не злорадствовал, не завидовал — он констатировал факт. Такой же, какой я увидела, когда вошла.
— Да, — сказала я. — Даже лучше меня.
И это было самое страшное. Не ревность. Не злость. А принятие. Я приняла, что она красивее. Что у неё длинные волосы, а у меня — хвост, как в пятнадцать лет. Что у неё лёгкое платье, а на мне — свитер, который когда-то был серым, а теперь стал каким-то мышиным. Что она смеётся над его шутками, а я забыла, когда смеялась в последний раз.
— Ник, — Ярик взял мою руку. — Ты всё равно лучше.
— Почему? — спросила я.
— Потому что ты готовишь блины. И потому что Олег, когда говорит про тебя, светится. А на неё он так не смотрит.
— Ты уже говорил это сегодня.
— Я повторю, если ты забыла.
Я выдавила улыбку. Скушала ещё ложку мороженого. Посмотрела в окно — на улице уже почти никого не было, только женщина с коляской и мужчина в синей куртке, который читал телефон на ходу. Обычный день. Обычная жизнь. В которой мой парень пьёт кофе с первой любовью, а я сижу в углу с его братом и ем мороженое, чтобы не разрыдаться.
— Пойдём, — сказала я.
— Не доели, — возразил Ярик.
— Возьмём с собой.
Я подошла к стойке, попросила упаковать мороженое в контейнеры. Продавщица улыбнулась, спросила, понравилось ли. Я кивнула, заплатила, вышла. Ярик за мной.
У двери я не удержалась. Оглянулась.
Олег смотрел в мою сторону. Не на меня — в окно, мимо. Но я всё равно отвела взгляд. Не могла видеть его глаза. Не сегодня.
Домой мы шли молча. Ярик держал меня за руку. Иногда сжимал пальцы — сильно, как будто боялся, что я упаду. Я не падала. Я шла. Прямо. Быстро. Не оборачиваясь.
— Ник, — сказал Ярик, когда мы уже подходили к дому.
— Что?
— Олег дурак.
— Почему?
— Потому что не понимает, что ты лучше.
Я остановилась. Посмотрела на него — на его серьёзное лицо, на голубые глаза, на ветер, который трепал его светлые волосы.
— Спасибо, Ярик, — сказала я.
— Не за что, — ответил он. — Пойдём. Будем чай пить. Твой любимый, с мятой. А Олег пусть пьёт свой кофе. С кем хочет.
Я почти улыбнулась. Не засмеялась — почти. Но это было начало.
Мы поднялись в квартиру. Я поставила чайник, достала кружки — белую, без трещинки, для себя, и синюю с ракетами для Ярика. Заварила мяту. Села на табурет, поджала ноги.
— Ник, — сказал Ярик.
— М?
— А ты его простишь?
— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное. Но не сегодня.
— А когда?
— Когда перестану сравнивать себя с ней.
— Ты лучше, — повторил он.
— Ты уже говорил.
— А ты не веришь.
Я не ответила. Потому что он был прав. Я не верила. Не могла. Слишком долго я была той, кого бросают. Слишком много раз я слышала «ты сильная», «ты справишься», «ты лучше». Но внутри — там, глубоко, — жила девочка, которая боялась, что её снова оставят. Которая сжимала пластиковый меч и ждала, когда придёт спаситель. Которая знала — спасти себя можешь только ты сама. Но это не значит, что не больно.
Ярик допил чай. Поставил кружку в раковину.
— Я спать, — сказал он. — Устал.
— Иди.
— Ты не будешь плакать?
— Не буду, — пообещала я.
— Не врите.
— Не буду, — повторила я.
Он ушёл. Я осталась одна. Сидела на кухне, смотрела на остывший чай, на мяту, которая опустилась на дно, на свои руки — тонкие, бледные, с татуировкой в виде веточки. Маленькая мята. Память о том, что я выжила. Что я справилась. Что я справлюсь и с этим.
За окном стемнело. Зажглись фонари.
Олег не возвращался.
Я не ждала. Я просто сидела и пила чай. Холодный. Горький. И смотрела на дверь.
Когда-нибудь она откроется. И он войдёт. И скажет что-то. А я — я решу, верить или нет. Простить или нет. Остаться или уйти.
Но не сегодня. Сегодня я просто буду сидеть на кухне, пить мятный чай и ждать. Потому что Кокорины не сдаются. Даже когда ждать больно. Даже когда кажется, что никто не вернётся.
Я верю. Не в него — в себя.
Это главное, чему я научилась за эти годы.
Около 12 ночи стукнула входная дверь. Я сидела на кухне — всё в той же позе, поджав ноги, с остывшей кружкой чая в руках. Чай давно выдохся, мята опустилась на дно, но я не перезаваривала. Не хотелось. Я смотрела на дверь, слушала тишину и считала минуты. Олег ушёл утром. Вернулся ночью. Весь день. Весь вечер. Все эти часы, которые я провела на кухне, не в силах уйти спать. Я встала, прошла в коридор, оперлась на косяк, скрестив руки на груди.
Олег стоял в прихожей, вешал куртку на крючок — медленно, нарочито небрежно, будто не торопился и не собирался ни перед кем отчитываться. Я смотрела на него, на его взъерошенные волосы, на спокойное лицо без тени вины. От него разило чужими духами — приторными, дешёвыми, какими-то бабушкиными, как из старых советских флаконов, которые пылятся на полках.
— Олег, — сказала я. Голос был ровным, но холодным, как лёд. — Ты же говорил, что пойдёшь на утренний кофе. Ты где был?
— Гулял, — ответил он, даже не повернувшись. — Потом в кино. Потом ужин. Что за допрос?
— Ты вернулся в полночь, — я старалась не сорваться. — Ты сказал «на час». И от тебя... что это за запах? Чем это от тебя воняет? Ты раньше пах мятой, а теперь...
— А теперь пахну тем, чем хочу, — он повернулся, посмотрел на меня в упор. — Лиза брызнула духами. Мне нравится. Не нравится — не нюхай.
— Не нравится? — я почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Ты пропах бабушкиными духами, как старая комод, и говоришь мне «не нюхай»?
— А что ты предлагаешь? — он усмехнулся — холодно, с вызовом. — Раздеться на пороге? Выбросить свитер, потому что тебе не нравится запах?
— Я предлагаю уважать меня, — мой голос дрогнул, но я сжала кулаки. — Я предлагаю не ходить на свидания с бывшей первой любовью. Я предлагаю вернуться домой в приличном виде, а не провонявшим чужой жизнью.
— Свидание? — Олег засмеялся, но смех был пустым, злым. — Это не свидание, Ника. Это просто встреча. Кофе. Фильм. Еда. У тебя паранойя.
— У меня паранойя? — я шагнула к нему, почти вплотную. Запах ударил в нос, тошнотворный, приторный. — От тебя воняет так, что я чувствую каждым вдохом. Ты нюхал эти духи на себе целый день. Ты ходил с ними по городу, с ней. Ты вернулся ко мне — и пахнешь ею. А я пахну мятой. И ванилью. И домом. Мы пахнем по-разному. Мы уже не одно целое. Ты это понимаешь?
— Может, мы никогда и не были одним целым, — сказал он тихо, но эти слова ударили больнее, чем крик.
Я замерла. Смотрела на него, не веря.
— Что ты сказал? — прошептала я.
— То, что слышала, — он отступил на шаг, но не отвел взгляда. — Ты вечно недовольна. Вечно пилишь. Вечно сравниваешь. Ты помнишь, когда мы в последний раз просто смеялись? Без ссор, без обид? Я не помню. А с Лизой — легко. Она не требует. Не допрашивает. Не нюхает, чем я пропах. Ей всё равно. И мне с ней... спокойно.
— Спокойно? — я чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты называешь это спокойствием? Ты просто сбегаешь. Сбегаешь от проблем, от быта, от меня. А я — я сижу здесь, варю тебе мятный чай, жду до полуночи, а ты приходишь, провонявший чужими духами, и говоришь, что тебе с ней спокойно?
— Ты спросила — я ответил, — Олег пожал плечами. — Не нравится — не спрашивай.
— Ты... ты невыносим, — у меня перехватило дыхание.
— А ты — слишком драматична, — он прошёл мимо меня на кухню, даже не взглянув.
Я стояла в коридоре, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри всё рушится. Не бурно, не громко — тихо, как падает снег. Комната, которую мы строили годами, разваливалась на глазах. А он просто прошёл мимо, включил чайник и стал заваривать себе мятный чай — тот самый, который раньше был нашим. Теперь — только его.
— Олег, — сказала я, зайдя на кухню.
Он не обернулся.
— Олег, посмотри на меня.
— Чего тебе? — он повернулся, скрестив руки на груди.
— Если ты уйдёшь к ней — не возвращайся, — сказала я твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я не открою. Не прощу. Не буду ждать.
— Я никуда не ухожу, — ответил он. — Но и терпеть твои сцены не собираюсь. Я имею право на друзей. На прошлое. На запахи, которые мне нравятся. Если тебе это не подходит — дверь открыта. Ты знаешь.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот Олег, который держал меня за руку в кубиках? Который обнимал по ночам? Который пах мятой по утрам? Этот человек передо мной был чужим. Холодным. Колким. Таким, который бьёт словами, как ножом.
— Ты изменился, — тихо сказала я.
— Мы оба изменились, — ответил он. — Просто ты не замечаешь.
Он взял кружку с чаем и ушёл в гостиную, оставив меня одну на кухне. Я стояла, смотрела на закрытую дверь и чувствовала запах — его, чужой, приторный, дешёвый. Он въелся в мою кухню, в мою жизнь, в мои лёгкие. Я открыла окно, впустила холодный ночной воздух. Запах не уходил. Он был внутри меня. Воспоминанием о том, как рушится любовь.