17
Суббота. 10:23.
Я проснулась от того, что в комнату кто-то стучался. Не в дверь — в окно. Я открыла глаза, повернула голову и увидела Олега. Он стоял на балконе — да, на балконе, хотя мы живём на пятом этаже, и у нас нет балкона. Но было такое ощущение, что он мог бы появиться где угодно. Даже на Луне. Просто потому, что он Олег.
Я подошла, открыла стеклянную дверь.
— Ты как сюда попал? — спросила я сонным голосом, хотя сообразила, что дверь на балкон я вчера забыла закрыть, а соседский балкон рядом — можно перелезть, если ты спортсмен.
— Перелез, — спокойно ответил он, будто это было в порядке вещей. — Ты спишь слишком долго.
— Который час?
— Половина одиннадцатого. Аня уже заждалась.
— Аня?
— Мы договорились в парк. Ты забыла?
Я ничего не забыла. Потому что мы ни о чём не договаривались. Но Олег смотрел на меня с таким видом, будто я пропустила самое важное событие в истории человечества, и я решила не спорить. Тем более что он стоял на балконе в серой толстовке, с лёгкой улыбкой, и ветер трепал его светлые волосы. Красиво. Противно красиво.
— Иди умойся, — сказал он. — Я подожду.
Я пошла умываться. Стоя под холодной водой, думала о том, что жизнь — удивительная штука. Месяц назад я лежала в кубиках на глазах у всей страны. А сегодня мой парень проник ко мне на балкон, чтобы разбудить.
Мой парень. Звучит странно и правильно одновременно.
Я оделась быстро — джинсы, белая футболка, сверху худи, на ноги кроссовки. Волосы собрала в хвост. Меч Ярика решила не брать — не воевать же идём. В коридоре столкнулась со Стасом. Он пил кофе и смотрел на меня поверх кружки.
— Твой Прокудин уже здесь? — спросил он сухо.
— На балконе, — ответила я.
— ...что?
— Он перелез. Ты же сам говорил, что спортсмены везде пролезут.
Стас покачал головой, но не стал ругаться. Кажется, он уже привык.
Мы вышли во двор. Аня и Филипп ждали у подъезда — Аня крутилась на месте, напевая какую-то песню, Филипп стоял, засунув руки в карманы, и улыбался. Увидели нас — замахали.
— Наконец-то! — закричала Аня. — Вы там чай пить собрались?
— Аня, утро, — сказал Филипп. — Тише.
— Я не умею тише! — ответила она, но чуть сбавила громкость.
Парк был в десяти минутах ходьбы. Мы шли не спеша — я с Олегом впереди, Аня с Филиппом сзади. Они о чём-то шептались, иногда хихикали, но мы делали вид, что не слышим.
— Ты выспалась? — спросил Олег.
— Не очень, — честно ответила я. — Ты меня разбудил.
— Я тебя спас. Ты бы проспала весь день.
— Мне не нужен спаситель.
— А кто тебе нужен?
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.
— Ты, — сказала я. — Но не как спаситель. Просто — ты.
Он ничего не ответил. Только сжал мою руку крепче.
В парке было людно — выходной, дети на площадках, пенсионеры на скамейках, мамочки с колясками. Мы нашли свободную лавочку в тени старого дуба, сели. Аня сразу достала телефон.
— Фото! — объявила она. — Мы так редко собираемся все вместе!
— Вчера собирались, — напомнил Филипп.
— Вчера не считается. Вчера был будний день.
Она навела камеру, сделала несколько кадров — мы смеялись, потому что Аня велела смеяться, и смех получился настоящим. Не постановочным.
— Классно, — сказала она, разглядывая фотки. — Теперь у Ники будет воспоминание о том, как она переехала в Реутов и нашла здесь своё счастье.
— Аня, — сказала я.
— Что? Это правда.
— Ты невыносима.
— Знаю. Вы меня всё равно любите.
Филипп обнял её, она замолчала — на секунду.
Потом мы купили мороженое. Я взяла лимонное — как лимонную воду, только слаще. Олег взял шоколадное. Аня — клубничное. Филипп — ванильное. Сидели на лавочке, ели, болтали о всякой ерунде: о школе, о соревнованиях, о том, что скоро Новый год и нужно придумать подарки. Обычные разговоры. Такие, какие бывают у обычных подростков. Я никогда не думала, что буду скучать по обычности. Но скучала. И радовалась, что теперь она есть.
— Ника, — сказал Олег, когда мороженое закончилось, а Аня с Филиппом отошли покормить голубей (Аня кормила, Филипп стоял рядом и охранял).
— М?
— Ты счастлива?
— Наверное, — я подумала. — Да. А ты?
— Тоже.
— Мог бы ответить увереннее.
— Я и ответил уверенно.
— Ты сказал «тоже». Это не уверенно.
— А что мне сказать? «Я счастлив, потому что ты рядом, Кокорина»?
— Было бы неплохо.
— Не дождёшься.
Он улыбнулся. Я улыбнулась. Вдалеке Аня кричала на голубей, Филипп её успокаивал. Солнце светило. Ветер дул. Жизнь, казалось, налаживалась.
Мы пошли домой уже ближе к обеду. Аня с Филиппом свернули к своему подъезду, я и Олег — к нашему.
— Зайдёшь? — спросила я.
— Стас дома?
— Нет, уехал.
— Тогда зайду.
Мы поднялись на пятый этаж. Лифт всё ещё не работал — нога болела, но я привыкла. В квартире было тихо и прохладно. Я прошла на кухню, поставила чайник.
— Будешь мятный?
— Буду.
Я заварила чай, достала печенье — вчерашнее, но ещё свежее. Мы сели за стол.
— Олег, — сказала я, глядя в кружку.
— М?
— Спасибо, что ты есть.
Он посмотрел на меня, отставил кружку, взял мою руку.
— Ника, — сказал он тихо. — Ты просила не называть тебя Кокориной?
— Давно. Ты не слушал.
— Я слушал. Просто привык.
— Привыкай по-другому.
Он усмехнулся.
— Хорошо, Ника.
— Вот так лучше.
Он наклонился и поцеловал меня в губы. Легко, почти невесомо, как тот самый первый поцелуй, которого мы так долго ждали. Или не ждали — он пришёл сам, как этот день, как это утро, как этот город, который стал моим.
— Ты покраснела, — сказал он, отстраняясь.
— Ветром надуло.
— В комнате нет ветра.
— Значит, сквозняк.
Он засмеялся. Я засмеялась. Чайник остывал. Печенье хрустело.
А за окном светило солнце. Простое, реутовское, но такое же тёплое, как в Минеральных Водах. Как в тот день, когда всё начиналось.
Но это — уже не начало.
Это — продолжение.
И оно было прекрасным.
//////////
Вторник. 8:15.
Звонок прозвенел, когда я только переступала порог класса. Опоздала на минуту — не специально, просто утренний автобус пришёл позже, а бежать я не могла из-за ноги. Нога почти зажила, но иногда ещё давала о себе знать — особенно на лестницах.
— Кокорина, — голос классной, Ирины Владимировны, был сухим, как осенние листья. — Ты опять опоздала.
— Автобус, — ответила я коротко и пошла на своё место — третья парта у окна.
— Садись.
Я села. Достала тетрадь, ручку. Лена, моя соседка, не подняла головы — она всегда делала вид, что меня нет. С тех пор как я перевелась, она ни разу не сказала мне ничего лишнего. Только когда учитель спрашивал — тогда отвечала. Вежливо, холодно, как продавщица в магазине.
Первый урок — русский. Татьяна Сергеевна, молодая, с вечным пучком на макушке, вызвала меня читать стих. Я прочла — хорошо, без запинок. Она похвалила. Несколько человек оглянулись, но быстро отвернулись.
В классе я была чужой. Это не злость, не агрессия — просто отчуждение. Как стеклянная стена. Меня не трогали, но и не впускали. Я сидела за третьей партой у окна и была сама по себе.
На перемене я вышла в коридор. Достала телефон — ничего нового. Аня в параллели, Филипп там же, Олег в другом крыле. У них своя жизнь, свои одноклассники, свои разговоры. А у меня — этот длинный коридор, в котором я одна.
— Ника, — кто-то позвал.
Я обернулась. Катя, староста. Светлые волосы, вечно улыбается.
— Привет, — осторожно ответила я.
— Ты к нам в компанию? Мы в буфет идём.
— Пойдём.
Катя удивилась — я редко соглашалась. Но сегодня почему-то захотелось. Мы спустились на первый этаж, купили по пирожку и встали у окна. В компании было пять человек: Катя, две её подруги — Ира и Света, и двое парней — Дима и Саша. Я стояла на краю, слушала. Они обсуждали вчерашние новости, кого-то из параллельного класса, какой-то фильм, который я не смотрела.
— Кокорина, — Дима повернулся ко мне. — А правда, что ты бросила ниндзя?
— Правда, — кивнула я.
— Из-за травмы?
— Нет. Просто не захотела больше.
— Странно, — сказал Саша. — Все хотят быть известными, а ты — бросила.
— Я не за известностью шла.
— А за чем?
Я задумалась.
— Хотела доказать себе, что могу.
— Доказала?
— Да.
Они переглянулись. Я увидела в их глазах непонимание. Для них спорт — это соревнования, победы, медали. А для меня — другое. Но я не стала объяснять. Бесполезно.
— Слушай, — вдруг сказала Ира. — А ты правда с Прокудиным? Ну, из другого класса?
— Да, — сказала я, хотя понятия не имела, откуда она знает. Но в школе слухи распространяются быстро. Особенно если ты новая.
— Он же прошёл в финал шоу? Выиграл?
— Выиграл.
— Слушай, какой крутой, — сказал Саша. — А вы точно встречаетесь?
Я не ответила. Потому что это было не их дело. Но для них это, видимо, было развлечением — обсуждать чужую личную жизнь.
На следующий урок прозвенел звонок. Я обрадовалась — можно было уйти.
Вторая перемена. Большая.
Я вышла в коридор — подышать. Окна в торце были открыты, тянуло свежим воздухом. Я встала у батареи, прислонилась спиной к стене. Мимо ходили люди, никто не обращал на меня внимания. И вдруг — голоса.
Из-за угла, из-за колонны, я услышала своё имя.
— ...знаем, как она сюда попала, — это был голос Алины, из параллельного класса. Мы не общались, но я её знала — громкая, с яркими волосами, центр любой компании.
— По блату, — ответил кто-то. — Брат судьи, связи, деньги. Как ещё?
— Ага. И шоу она тоже по блату прошла. Её брат помог.
— Да ладно? — Алина усмехнулась. — А я думала, она реально крутая.
— Какая крутая? Третье место? Упала позорно? Только из-за того, что сестра судьи, дали это звание — зрительских симпатий. Потому что пожалели. Сиротку несчастную.
— А мать у неё...
— Тсс, — шепнул кто-то. — Услышит ещё.
— Да плевать. Что она сделает? Пожалуется братцу?
Смех.
Я стояла за колонной и не двигалась. Пальцы сжимали край худи так, что побелели костяшки. Они не знали, что я здесь. Они думали, что их никто не слышит. Но я слышала. Каждое слово. Каждый смешок.
Я хотела выйти. Сказать что-то. Но горло сжалось, а в груди разливалось холодное, липкое. Не боль — бешенство. Но я промолчала. Потому что знала: если скажу хоть слово, они сделают вид, что ничего не было. Или обвинят меня в том, что я подслушивала. Или хуже — станут жалеть, извиняться, и эта фальшь будет хуже их сплетен.
Голоса смолкли — они ушли.
Я стояла ещё минуту. Потом выдохнула, расправила плечи и пошла в класс. Никто не должен знать, что я слышала. Никто.
Третий урок — история.
Я сидела, смотрела в одну точку и не слушала. Перед глазами всё ещё стояли эти лица — Алина, её подруги, которых я даже не знала. Они говорили обо мне. О моей маме. О Стасе. Об Олеге. О моём падении. О моей жизни, которую они видели только по телевизору и додумывали остальное.
Разногласия с классом начались не сегодня. Они начались в первый же день, когда я пришла в эту школу.
Я не вписалась. И не потому, что была плохой. Просто — другой.
Я не ходила на их вечеринки. Не обсуждала, кто с кем встречается. Не тратила деньги на брендовые вещи. Я сидела на задней парте, слушала музыку в наушниках и ждала, когда уроки закончатся. Это бесило их. Потому что я не пыталась понравиться.
А потом просочились слухи. Кто-то узнал, что моя мама — алкоголичка. Не знаю откуда — может, Стас сказал учителю, а учитель — кому-то. Или Юра, или соседи. Неважно. Важно то, что об этом узнали в школе. И тогда стеклянная стена стала ещё толще.
Меня не травили — нет. Не обзывали, не толкали, не портили вещи. Это было хуже. Меня игнорировали. Делали вид, что я — пустое место. И только когда нужно было списать или спросить, как решается задача, вспоминали, что я существую.
— Кокорина, к доске!
Я встала, вышла. Рассказала параграф — чётко, по делу. Учительница кивнула, поставила пятёрку. Никто не похвалил, никто не посмотрел. Только Лена, моя соседка, отвела взгляд, когда я садилась.
На четвёртом уроке — математике — Марья Петровна дала самостоятельную. Я написала быстро — за пятнадцать минут. Сдала и села рисовать на полях тетради. Лена рядом писала медленно, хмурилась. Я видела, что она не понимает, но не предложила помочь. Потому что она бы отказалась. Или обиделась.
После уроков я вышла из школы.
Олег ждал у крыльца — серое худи, рюкзак за спиной. Он улыбнулся, когда увидел меня. Я улыбнулась в ответ — устало, через силу.
— Что случилось? — спросил он сразу. Потому что он всегда знал.
— Ничего, — ответила я.
— Ника.
Я вздохнула. Молчала пять секунд.
— Меня здесь не любят, — сказала я наконец. — Меня вообще здесь никто не любит. Кроме вас троих.
— Кто тебя трогал? — его голос стал жёстче.
— Никто. Они просто... говорят. Про маму. Про то, что я по блату попала на шоу. Про всё.
— Кто говорит?
— Не важно. Я не хочу разборок.
— Ника...
— Олег, — я посмотрела на него. — Пожалуйста. Не надо. Я справлюсь.
Он замолчал. Потом взял мою сумку — тяжелую, с учебниками — и повесил себе на плечо.
— Пошли, — сказал он. — Провожу до дома.
— Мне не нужен провожатый.
— А я провожу.
Мы пошли по улице. Он — рядом, я — чуть левее. Солнце светило в лицо, я щурилась. Мимо проходили люди — кто-то с собаками, кто-то с детьми. Обычная жизнь. Чужая жизнь.
— Олег, — сказала я.
— М?
— А что, если я никогда не впишусь?
— Куда?
— Сюда. В эту школу. В этот город.
— Ты уже вписалась, — он помолчал. — Ты вписалась в нас. Остальное — не важно.
— А если я хочу быть не только с вами?
— Будешь, — он сказал это так уверенно, будто знал будущее. — Всему нужно время.
— Ты всегда такой оптимист?
— Только когда речь о тебе.
Мы дошли до моего подъезда. Он отдал мне сумку.
— Позвонишь вечером? — спросил он.
— Позвоню.
— Не грусти. Они не стоят твоих слёз.
— Я не плачу.
Я не врала. Я почти перестала плакать. Но иногда, ночью, когда никто не видит, слёзы приходили. Не от обиды — от усталости. От того, что приходится быть сильной каждый день.
Я поднялась в квартиру. Стас был на работе. Я бросила сумку на пол, прошла на кухню, включила чайник. Мята, белая кружка — моя, из Минеральных Вод, — тишина.
Села на подоконник, поджала ноги.
За окном зажигались фонари.
Я думала о том, что сказал Олег. "Всему нужно время". Может, он прав. А может, нет. Но выбора у меня не было. Я жила здесь. И буду жить.
Потому что я — Кокорина.
А Кокорины не сдаются.