16
Пошел месяц.
Месяц с того утра, когда я проснулась в новой комнате, в новой квартире, в новом городе. Месяц, как я перестала быть москвичкой и стала почти что реутовчанкой. Месяц, как мама осталась далеко — не навсегда, конечно, но достаточно далеко, чтобы я могла дышать полной грудью. За это время многое произошло. В основном — положительное.
Стас оформил опеку. Судебное заседание было в середине месяца. Я сидела в коридоре, сжимая в руках меч Ярика — на удачу. Мама не пришла. Прислала адвоката, который говорил тихо, неуверенно, будто сам не верил в то, что говорит. Судья выслушала всех, посмотрела на меня — долго, изучающе — и сказала: "Опеку назначаем. Ребёнок остаётся с братом". Стас вышел из зала бледный, но улыбался. Обнял меня так крепко, что затрещали кости. Я не плакала. Я уже выплакала всё, что можно, в тот день у магазина.
Мы стали жить. По-настоящему. Без оглядки.
Стас готовил завтраки — яйца всмятку, тосты, иногда блинчики (не такие вкусные, как мои, но я вежливо молчала). Я ходила в новую школу — самую обычную, реутовскую, без звёздной пыли и камер. Учителя меня узнали, но быстро привыкли. Одноклассники сначала робели, потом перестали. Мы с Аней оказались в одном классе — сидим за соседними партами, списываем друг у друга, когда учитель не видит. Филипп и Олег — в параллельном, на этаж выше. На переменах мы встречаемся в столовой или на лестнице, где можно спрятаться от дежурных учителей.
Ребята очень часто уезжали на соревнования.
Ниндзя-спорт не отпускал их. Аня — танцевальные номера с элементами акробатики, она теперь в сборной области. Филипп — классические забеги, техничные, быстрые, почти безошибочные. Олег — высшая лига юниоров, тот самый победитель, которого знают в лицо. Они уезжали на выходные, на три дня, на неделю. Питер, Казань, Сочи, Нижний Новгород. Привозили медали, грамоты, новые шрамы и бесконечные истории, которые мы потом обсуждали по вечерам.
А я оставалась.
Сначала ждала. Скучала. Листала их фотографии в соцсетях. Потом — привыкла. Потом — начала жить своей жизнью. Потому что я решила бросить ниндзя-спорт.
Не сразу. Без драм и фанфар. Просто однажды утром сказала Стасу за завтраком:
— Я не пойду больше на тренировки.
Он поднял голову от кофе. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Почему?
— Не хочу.
— Но ты же любила.
— Я хотела доказать себе, что могу. Доказала. А теперь — всё. Это не моё.
Он не спорил. Не уговаривал. Не читал нотации о том, что нельзя бросать начатое. Просто спросил:
— Точно?
— Точно.
— Тогда — хорошо.
И всё. Он всегда такой. Стас не навязывает. Он просто рядом.
Аня, когда узнала, расстроилась. Сначала не поняла — как можно бросить? Ты же вторая в стране! Тебя по телевизору показывают! Ты звезда, Кокорина! Потом села рядом со мной на диван, положила голову на плечо и сказала тихо: "Ну, ты лучше знаешь. Мы тебя всё равно любим. С ниндзя или без. Даже если ты теперь совсем скучная". Я засмеялась. Она засмеялась. Филипп молча пожал плечами — он всегда умел молчать так, что этого было достаточно.
Олег сказал: "Дело твоё. Тебе решать". А потом добавил: "Главное, чтобы ты не грустила". Я не грустила. Честно.
Без тренировок стало легче. Освободилось время — на учёбу, на чтение, на долгие прогулки по Реутову. Я узнала каждый двор, каждый магазин, каждую скамейку в парке. Иногда я брала меч Ярика — тот самый, пластиковый, с синими камушками — и ходила с ним по городу. Глупо? Наверное. Но мальчишка сказал: "Чтобы ты защищалась". А я не хочу забывать, что есть тот, кто в меня верит. Даже если ему всего восемь.
С Яриком мы видимся почти каждые выходные. Олег приводит его в парк, я присоединяюсь. Мы играем в салки, в догонялки, в войнушку настоящих ниндзя. Я показываю ему, как правильно держать меч, а он смеётся и говорит, что я самая крутая. "Ты моя любимая тётя", — заявляет он. "Я не тётя, — поправляю я. — Я Ника". "Ника — тётя", — не соглашается он. И я сдаюсь. Потому что спорить с восьмилетним ребёнком бесполезно.
За этот месяц я поняла, что ещё больше чувствую к Олегу.
Не так, как раньше — когда всё было острым, новым, как первый блин на сковородке. Теперь это чувство стало ровным, тёплым, как тот самый мятный чай по утрам. Оно было везде — в его взгляде, которым он провожал меня после школы. В его сообщениях, которые он присылал из поездок: "Ты поела?", "Не сиди допоздна", "Скоро вернусь, не скучай". В его молчании, когда мы сидели на лавочке в парке и смотрели, как красное солнце касается крыш пятиэтажек.
Мы не говорили об этом вслух. Наверное, боялись спугнуть. Или думали, что всё и так понятно. Аня говорила: "Вы дураки. Просто поцелуйтесь уже". Филипп отвечал: "Не лезь". Аня лезла, конечно. Но мы делали вид, что не замечаем.
Сегодня была пятница.
Ребята вернулись с соревнований из Рязани — привезли три золота (Аня, Олег и ещё какая-то девочка из соседней школы) и одно серебро (Филипп, немного расстроился, но виду не подавал). Мы сидели на кухне моей квартиры — вчетвером, как в старые добрые времена в номере 407. Стас уехал в Москву по делам, оставил ключи и наказал "не шалить". Я заварила мятный чай, достала печенье, которое испекла накануне — Стас научил, не так круто, как мама, но съедобно.
— Ника, — начал Олег, когда Аня с Филиппом увлеклись спором о том, чей забег был круче — рязанский или казанский. — Ты сегодня какая-то... другая.
— Какая? — спросила я.
— Не знаю. Спокойная. Но не как обычно.
— Я всегда спокойная.
— Нет, — он покачал головой. — Обычно ты спокойная, как озеро в безветренный день. А сегодня — как море перед штормом. Или после него. Не пойму.
Я улыбнулась. Взяла свою кружку, полную мятного чая — белую, без трещинки. Домашнюю. Но уже почти родную. Такую же, как всё в этой квартире, где мы прожили всего месяц, а казалось — всегда.
— Может, и шторм, — сказала я. — А может, просто настроение.
— Твоё настроение — как погода в Москве. Непредсказуемое.
— А московская погода предсказуемая. Так себе.
Олег усмехнулся. Сделал глоток чая и посмотрел на меня так, что у меня внутри всё перевернулось. Или показалось. Не знаю.
Аня вдруг замолчала и уставилась на нас с Филиппом. Филипп понял — дёрнул её за рукав.
— Мы поедем, — сказал он, поднимаясь. — Бабушка просила помочь по дому.
— Какая бабушка? — возмутилась Аня. — У тебя бабушка в Питере живёт!
— Надо. — Он потянул её к выходу, и она покорилась, хотя и плелась, и оглядывалась, и пыталась поймать мой взгляд. Я взгляда не поймала.
— Позвонишь мне! — крикнула Аня уже из коридора.
— Позвоню, — ответила я.
Дверь хлопнула. Мы остались одни. Я и Олег. На кухне. С чаем и печеньем. Тишина, которую никто не нарушал. Глубокая, как тот самый океан, про который я читала в книгах и никогда не видела.
— Помоешь посуду? — спросила я, просто чтобы что-то сказать.
— Помою, — ответил он.
Он встал, собрал чашки с печенькой, понёс к раковине. Открыл кран. Я смотрела на его спину — широкую, сильную, обтянутую мягкой серой кофтой. Пальцы перебирали тарелки, чашки, ложки — аккуратно, без звона, как будто он не хотел нарушать эту тишину.
— Олег, — позвала я.
— М-м? — не обернулся.
— Ты чего молчишь?
— А что говорить? — Выключил воду, вытер руки полотенцем, висящим на ручке духовки. — Ты всё знаешь.
— Откуда мне знать?
Он обернулся. Посмотрел на меня так, как не смотрел никогда — открыто, без защиты, без привычной усмешки котёнка с когтями. Просто — правду.
— Потому что ты Кокорина, — сказал он. — Ты всё про всех знаешь. А про меня — тем более.
Я встала с табурета. Подошла к нему. Три шага. Маленькая кухня — большие шаги.
— Ты первый, кто уложил меня в кубики, — сказала я. — Ты первый, кто не дал мне уйти. Ты первый, кто сказал, что я дура, и это прозвучало как "я тебя люблю".
— Я не говорил.
— Ты сказал. Глазами.
Он моргнул. Два раза. Смотрел на меня, и мне казалось — мы всё ещё там, в Минеральных Водах, на трассе, среди кубиков, а вокруг — крики, камеры, софиты. Но здесь было тихо. Только мы. Только чай остывал в кружках, и печенье хрустело на тарелке.
— Ника, — сказал он.
— Что?
— Я... — Он запнулся. Впервые за всё время я видела его растерянным. Олега Прокудина, бесстрашного ниндзя, победителя. — Ты знаешь.
— Знаю, — кивнула я. — И я тоже.
Он улыбнулся. Грустно, но светло. Протянул руку, убрал прядь волос с моего лица — пальцы были тёплыми, пахли мятным гелем для душа.
— Тогда чего мы ждём? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила я. — Может, фильм посмотрим. Как раньше.
— Ужастики?
— Ужастики.
— А ты не боишься?
— С тобой — нет.
Он засмеялся — тихо, коротко, и от этого смеха у меня внутри зажглась какая-то маленькая лампочка. Тёплая, жёлтая, как ночник в детской.
— Пойдём, — я взяла его за руку.
Он не отдёрнул. Сжал мои пальцы.
— Пойдём.
Мы прошли в гостиную. Включили телевизор. Я села на диван, он — рядом, не близко, но и не далеко. На том расстоянии, когда можно дышать свободно, но чувствовать тепло. Телевизор светил в полумраке, на экране кто-то кричал, бегал, падал — очередной ужастик, который мы выбрали наугад. Я не смотрела. Я чувствовала его руку — всё ещё в моей.
— Ника, — сказал он, не глядя на экран.
— М?
— Спасибо, что приехала.
— Спасибо, что ждал.
Он повернулся ко мне. Я — к нему. В комнате было темно, только свет телевизора падал на наши лица — синий, мерцающий, как та лимонная вода, которую я пила по утрам.
— Я тебя люблю, — сказал он.
Просто. Без громких слов. Без поэзии. Как будто так и должно было быть.
— Я тебя тоже, — ответила я.
И улыбнулась. Впервые — не сквозь слёзы, не через боль, не через страх. Просто — улыбнулась, потому что был он. Потому что были мы. Потому что впереди — вся жизнь. А этот фильм мы досмотрим в другой раз. Или нет.
Неважно.
Главное — не на экране. Главное — здесь, на диване, в Реутове, в новой жизни.
Мы справились. Мы всегда справлялись.
Даже когда падали. Особенно — когда падали.