18
Спустя еще неделю.
Слухи усилились.
Они росли как снежный ком — откуда-то появлялись новые подробности, новые детали, новые грязные выдумки. Кто-то сказал, что меня выгнали из Москвы за плохое поведение. Кто-то — что я сама сбежала, потому что мать меня избивала. Кто-то — что Стас украл меня у матери, чтобы получать деньги за опеку. Кто-то — что я беременна, поэтому и бросила спорт.
Я слышала всё. Иногда — случайно, проходя мимо группок в коридоре. Иногда — специально, потому что они говорили громко и не стеснялись. Иногда — до меня доносили "добрые" одноклассники, которые хотели помочь. Я кивала, улыбалась и говорила: "Спасибо, я знаю".
Я терпела. Никому не рассказывала. И вела себя обычно.
Стас не знал. Аня не знала. Филипп не знал. Олег догадывался — он всегда догадывался, когда что-то было не так, — но я качала головой, и он не лез. Молча обнимал. Молчал. Провожал до дома. Писал сообщения: "Держись", "Я рядом", "Скоро увидимся".
Я держалась. Но внутри всё кипело. И когда кипение становилось невыносимым, я шла в свою комнату, закрывала дверь и доставала из шкафчика маленький чёрный вейп.
В комнате, в шкафчике с ключиком, лежала электронная сигарета — вейп, и разные штуки для него. Картриджи с разными вкусами — клубника, мята, виноград. Я почти не различала их. Мне был важен не вкус. Мне был важен сам процесс — вдох, задержка, выдох. Дым, который растворялся в воздухе, как мои проблемы. На время.
Я парила только тогда, когда мне было морально тяжело. Не хотела загружать ни Стаса, ни Аню, ни Олега, ни Филиппа. Они и так делали для меня много. Слишком много. Я не имела права вешать на них ещё и это.
В школе я приходила в черном худи и черных штанах. Каждый день — как униформа. Как броня. Чёрный цвет делал меня невидимой — или хотя бы мне так казалось. Под ним можно было спрятать дрожащие руки, сжатые кулаки, комок в горле.
В моём образе менялась только причёска и макияж.
Сегодня — хвост и чёрная стрелка на глазах. Вчера — распущенные волосы и никакой косметики. Позавчера — два пучка, как у Ани, и блеск для губ.
Мелочи. Единственное, что я могла контролировать.
Уроки тянулись медленно. Я сидела на своём месте — третья парта у окна — и смотрела, как осеннее солнце ползёт по стене. Лена рядом что-то писала. Учитель что-то говорил. Я кивала, когда нужно, отвечала, когда спрашивали. Автоматы. Куклы. Девочка с чёрным худи.
На большой перемене я снова услышала их. Алина и её подруги стояли у окна в торце коридора — там, где обычно курили старшеклассники. Но они не курили. Они говорили.
— ...она реально думает, что никто не знает, — голос Алины, громкий, уверенный. — Её братан — судья. Ей там всё подстроили. И в школу эту пристроили по блату.
— А мать? — спросила её подруга, Юля.
— А что мать? Пьёт. Все знают. Мне мама рассказывала. Они в одном дворе жили раньше. Кокорина эта — из неблагополучной семьи. Её брат забрал, потому что приёмка грозила.
— Врёшь? — ахнула Лена, та самая, что сидела со мной за партой. Я и не заметила, как она вышла в коридор.
— Спроси у кого хочешь. Это всем известно.
Я стояла за углом. Слушала. Темнота в груди разрасталась, как чёрная дыра. Лена — моя соседка по парте — не защитила меня. Не сказала: "Это неправда". Она спросила: "Врёшь?" — как будто допускала, что это может быть правдой.
Я не вышла. Не стала кричать, доказывать, спорить. Развернулась и ушла.
В туалете на втором этаже никого не было. Я закрылась в кабинке, села на крышку унитаза, достала вейп. Пальцы дрожали. Я сделала затяжку. Вкус мяты — тот самый, что напоминал мне об Олеге. Но сейчас он не успокаивал. Только обжигал горло.
Я сидела, смотрела на дым, который поднимался к потолку, и думала. О том, что они правы только в одном — моя мать пьёт. А во всём остальном — нет. Но это не имело значения. Правда больше не имела значения, когда ложь уже разлетелась, как вирус.
Я выбросила вейп в рюкзак, вышла из кабинки, посмотрела на себя в зеркало. Чёрное худи. Чёрные штаны. Хвост. Стрелки. И пустые глаза. Я не узнавала себя. Или узнавала, но не хотела признаваться.
Домой я шла одна. Олег был на тренировке — у него через два дня соревнования в Твери. Аня с Филиппом задержались в школе. Я шла по улице Советской, мимо магазинов, мимо парка, мимо лавочки, где мы сидели неделю назад и ели мороженое. Всё казалось чужим.
В квартире было тихо. Стас ещё не вернулся. Я бросила рюкзак на пол, прошла в свою комнату, закрыла дверь. Достала из шкафчика вейп. Села на пол, прислонилась спиной к кровати. Вдох. Задержка. Выдох.
Потом заплакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, капали на чёрную футболку. Я не вытирала их. Пусть.
Когда дверь в прихожей хлопнула, я быстро вытерла лицо, спрятала вейп, открыла окно. Стас заглянул ко мне через минуту.
— Ты дома? Почему не за ужином?
— Не голодна, — сказала я. Голос был ровным. Он не заметил.
— Как школа?
— Нормально.
Он кивнул и ушёл.
Я выдохнула. Подошла к зеркалу, поправила волосы. Красные глаза, опухшие веки. Я умылась холодной водой — помогло не сильно. Написала Олегу: "Тренировка как?". Он ответил: "Хорошо. Скучаю". Я поставила сердечко и выключила телефон.
Легла на кровать. Закрыла глаза.
Завтра будет новый день. Новые слухи. Новые взгляды. Новое худи — то же самое.
Я справлюсь. Я всегда справлялась.
Но внутри — в самой глубине, где никто не видит, — я знала, что это не жизнь. Это выживание. И когда-нибудь это должно кончиться.
Когда-нибудь.
Спустя еще неделю.
Слухи не утихали. Они меняли форму, как вода, перетекая из одних уст в другие, обрастая новыми подробностями, становясь всё более нелепыми, но от этого — не менее болезненными. Кто-то пустил версию, что меня исключили из московской школы за драку. Кто-то рассказывал, что я живу не со Стасом, а с каким-то взрослым мужчиной. Кто-то шептал, что я вру, будто бросила ниндзя, а на самом деле меня отстранили за допинг.
Я слышала всё. Каждый день. Каждую перемену. Каждый раз, когда проходила мимо группы девочек, которые замолкали при моём приближении, а потом начинали шептаться еще громче, когда я отходила. Каждый раз, когда кто-то "случайно" толкал меня в коридоре и не извинялся. Каждый раз, когда на доске объявлений появлялись записки с моей фамилией, написанной небрежным почерком.
Я терпела. Никому не рассказывала. И вела себя обычно.
Это было трудно. Иногда — невыносимо. Иногда хотелось закричать, разрыдаться, убежать, спрятаться, исчезнуть. Но я не кричала. Не плакала при них. Не убегала. Я ходила по этому коридору с прямой спиной, смотрела им в глаза, когда они смотрели на меня, и не отводила взгляд первой.
Потому что если я покажу слабость — они съедят меня живьём.
И никто не вмешивался.
Ни учителя — они или не знали, или делали вид, что не замечают. Ни классная — Ирина Владимировна была из тех, кто верит, что дети сами разберутся. Никто из одноклассников — им было проще стоять в стороне, чем вставать на мою сторону и становиться следующей мишенью. Даже Катя, староста, которая иногда задавала вопросы, быстро потеряла интерес — у неё была своя жизнь, свои проблемы.
Я была одна. В полном смысле этого слова.
В комнате, в шкафчике с ключиком, лежала электронная сигарета — вейп, и разные штуки для него. Картриджи с разными вкусами. Клубника. Мята. Виноград. Я почти не различала их — мне был важен не вкус, а сам процесс. Глоток пара, наполняющий лёгкие. Задержка. Выдох. Облачко дыма, которое таяло в воздухе, как мои проблемы — на время, до следующего раза.
Я парила только тогда, когда мне было морально тяжело. Не хотела загружать ни Стаса, ни Аню, ни Олега, ни Филиппа. Они и так делали для меня много. Слишком много. Я не имела права вешать на них ещё и это. А если бы я рассказала, Олег бы вмешался. Я знала его. Он бы не смолчал. Пошёл бы разбираться. Может, подрался. Может, ему бы влепили выговор или хуже — исключили. А я не хотела, чтобы он страдал из-за меня.
Поэтому я молчала.
В школу я приходила в чёрном худи и чёрных штанах. Каждый день — как униформа, как броня. На мне никто не замечал следов грязи, если я падала, следов слёз, если плакала по дороге. Тёмная одежда прятала всё, что я не хотела показывать.
В моём образе менялась только причёска и макияж.
Сегодня — хвост и чёрные стрелки на глазах, острые, как бритва. Вчера — распущенные волосы и прозрачный блеск для губ. Позавчера — два пучка, как у Ани, чтобы чувствовать её поддержку, даже когда её нет рядом. Аня была в параллельном классе — мы виделись на переменах, но я улыбалась ей, делала вид, что всё отлично, и она верила. Или не верила, но не лезла. Она знала, что если я не говорю — значит, не хочу.
Я стала мастером маскировки. Не ниндзя на трассе — ниндзя в жизни. Училась прятать боль, делать лицо пустым, когда внутри всё кипит.
Уроки тянулись медленно. Я сидела на третьей парте у окна, смотрела, как осеннее солнце пробивается сквозь тучи, такое же бледное и бессильное, как я. Лена рядом что-то писала, не поднимая головы. Мы не разговаривали уже несколько дней. Она выбрала сторону, и это была не моя.
— Кокорина, к доске, — Марья Петровна вызвала решать квадратное уравнение.
Я вышла, решила быстро, правильно — как робот. Села обратно. Никто не похвалил, никто не посмотрел. Только Лена бросила быстрый взгляд — презрительный, или нет? Я уже перестала разбирать чужие взгляды. Они все слились в один — серый, колючий, чужой.
На большой перемене я вышла в коридор. Достала наушники и включила музыку, чтобы не слышать. Громко, так, чтобы бас вибрировал в груди. Села на подоконник в конце коридора, где обычно никого не было, прислонилась головой к стеклу. За окном шёл дождь — мелкий, противный, как эти дни. Капли стекали по стеклу, размывая двор, качели, деревья. Всё казалось ненастоящим.
Я закрыла глаза.
— Ой, смотрите, Кокорина дрыхнет на подоконнике, — голос Алины пробился сквозь музыку. Я сделала громче.
— Может, она там живёт? У неё же нет дома, — ответила её подруга, Юля, и засмеялась.
Я не открыла глаза. Я делала вид, что не слышу. А они делали вид, что меня нет.
Когда они ушли, я выключила музыку и достала вейп — быстро, одним движением, чтобы никто не увидел. Сделала две затяжки. Голова закружилась — или это от усталости? Неважно. Спрятала, выдохнула оставшийся пар в рукав.
Никто не заметил. Никто никогда не замечает.
Я замечала. Замечала, как опустела внутри. Как мысли стали вязкими, как тот самый кисель в столовой, который никто не ел. Как перестала ждать чего-то хорошего от нового дня. Как начала просыпаться с мыслью: "Опять". И засыпать с той же.
Домой я шла одна. Не хотела никого видеть. Ни Аню — она бы начала расспрашивать, я бы не выдержала, разрыдалась. Ни Филиппа — он бы промолчал, но его молчание сейчас было бы громче крика. Ни Олега — он бы почувствовал, увидел, понял. А я не хотела, чтобы он понимал. Потому что если он поймёт, то начнёт действовать, а я не хотела, чтобы он из-за меня потерял что-то.
Потеряла я уже достаточно.
В квартире было темно. Стас уехал в Москву — сказал, что вернётся только завтра. Я бросила рюкзак на пол, прошла в свою комнату, закрыла дверь. Достала вейп — из шкафчика с ключиком, который всегда был закрыт, кроме этих минут. Села на пол, прислонилась к кровати.
Вдох. Задержка. Выдох.
Дым поднимался к потолку, растворялся, исчезал. Как я. Как моё имя, которое они вытирали о грязь каждый день.
Я не плакала сегодня. Слёз не было — иссохла. Только пустота. Большая, чёрная, бесконечная. Как это худи. Как эти дни.
Я докурила, убрала вейп на место. Посмотрела на меч Ярика — он лежал на тумбочке, пластиковый, с синими камушками. Взяла его в руки, провела пальцами по лезвию.
— Что бы ты сказал, если бы увидел меня сейчас? — прошептала я.
Меч молчал. Я положила его на место.
Легла на кровать, укрылась с головой одеялом.
Завтра — новый день. Новые сплетни. Новые взгляды. Новое худи — то же самое. Я не ждала его. Но он всё равно наступал — каждое утро, как наказание.
И никто не вмешивался. Никто не спасал. Потому что я не просила. Не умела. Не хотела быть обузой.
Быть может, однажды я сломаюсь. Но не сегодня. Не завтра. Я держалась.
И это было самым страшным.