19
Опять школа. Мерзость. Я устала.
Будильник зазвенел в 6:30, как всегда. Я не выспалась — уже привычно. Лежала, смотрела в потолок и собирала себя по кусочкам. Руки, ноги, голова — всё на месте. А внутри — пусто. Как в заброшенном доме, где давно никто не живёт, только ветер гуляет по комнатам.
Я не хотела вставать. Не хотела идти в школу. Не хотела видеть их лица. Не хотела слышать их голоса. Не хотела делать вид, что мне всё равно.
Но я встала. Потому что надо. Потому что если не встану — они победят. А я не хочу, чтобы они побеждали.
Просыпаясь, у меня не было сил.
Не физических — с ними всё было в порядке, нога почти зажила, голова не кружилась. Душевных. Я просыпалась уже уставшей, будто ночь — не отдых, а продолжение того же тяжёлого дня. Сон не приносил облегчения. Только чёрная пустота, из которой я выныривала с трудом, как из болота.
Я сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на серое небо за окном. Октябрь. Дожди. Холод. И это чувство, что лето кончилось не только на календаре.
Чай с мятой уже не спасал. Я пила его по привычке, грела руки о кружку, но тепло не проникало внутрь. Оно оставалось снаружи, на коже, а в груди всё равно был лёд.
Никто не подозревал, что у меня всё плохо.
Я научилась делать лицо. Улыбаться, когда нужно. Отвечать "нормально" на вопрос "как дела". Смеяться над шутками Ани, хотя внутри хотелось плакать. Обнимать Олега и чувствовать, как его тепло не доходит до сердца. Говорить "всё хорошо", когда всё было плохо. Очень плохо.
Я не хотела, чтобы они знали. Не хотела быть обузой. Не хотела, чтобы они смотрели на меня с жалостью. Или — что ещё хуже — чувствовали себя виноватыми. Они не виноваты. Никто не виноват. Кроме меня? Или я тоже не виновата? Я уже не разбиралась.
Стас вечно на работе, приезжает под ночь.
Мы виделись утром, когда он ещё спал, и вечером, когда он приходил уставший, бросал ключи на тумбочку, падал на диван и листал телефон. Я слышала, как он вздыхает из своей комнаты. Он слышал, как я хожу по кухне. Мы жили параллельно — в одной квартире, но в разных мирах.
Я не винила его. Он работал за двоих — за себя и за меня. Платная школа, новая квартира, коммуналка, еда. Всё это стоило денег. А денег было не так много, как хотелось. Стас не жаловался, но я видела — он устал. Ещё больше, чем я. И я не хотела добавлять ему проблем. Не хотела, чтобы он знал, что в школе меня травят. Не хотела, чтобы он чувствовал себя беспомощным. Потому что он бы почувствовал. Он бы хотел помочь, но не смог бы — он не может заставить их замолчать, не может заставить их думать по-другому, не может отменить школу. А если бы попытался — было бы только хуже.
Поэтому я молчала.
У ребят свои заботы.
Аня — соревнования, тренировки, школьный театр, где она репетировала главную роль. Филипп — подготовка к городской олимпиаде по математике, в которой он должен был занять первое место, тренировки по ниндзя, помощь родителям. Олег — подготовка к новому сезону, который должен был стартовать через два месяца, тренировки с новым тренером, экзамены в конце четверти.
У всех были свои жизни. Свои трудности. Свои радости. Я не могла требовать их внимания — они и так давали мне столько, сколько могли. Но этого становилось всё меньше.
Сейчас мы стали видеться реже.
Раньше мы встречались почти каждый день — после школы гуляли, сидели на лавочке в парке, обсуждали всякую ерунду. Я чувствовала себя частью чего-то большого и тёплого. Командой. Семьёй по выбору.
Теперь — раз в два-три дня. На переменах мы пересекались в коридоре — Аня обнимала меня, Филипп кивал, Олег сжимал мою руку — и расходились. У них уроки, тренировки, домашние задания. У меня — тоже. Но у меня ещё была эта чёрная дыра внутри, которая росла с каждым днём.
Они не знали. Я не говорила. А они не спрашивали — не потому, что им было всё равно, а потому, что я всегда казалась сильной. Кокорина не сдаётся. Кокорина не плачет. Кокорина — сестра судьи, победитель зрительских симпатий, звезда шоу.
Звезда, которая гасла потихоньку. И никто не замечал.
В школе я делала то же, что и всегда.
Черное худи — сегодня с капюшоном, я натянула его на голову, чтобы не видеть их лица. Черные штаны. Кроссовки — те самые, белые с синими полосками, немного грязные после вчерашнего дождя. Волосы — в низком пучке, чтобы не мешали. Макияж — никакого. Зачем краситься, если всё равно никто не смотрит?
Лена, моя соседка по парте, даже не поздоровалась. Я тоже молчала. Мы сидели рядом и делали вид, что нас нет друг для друга. Это было легче, чем притворяться.
На уроке литературы мы писали сочинение на тему "Мой любимый герой". Я написала про маму — какой она была раньше, до всего этого. До бутылок, до скандалов, до реабилитаций. Я написала про пироги с яблоками, про колыбельные, про то, как она пахла — корицей и чем-то сладким. Мне поставили пятёрку. Учительница сказала: "Очень трогательно". Я не плакала. Я разучилась плакать при людях.
На большой перемене я спряталась в туалете. Достала вейп — пальцы дрожали. Сделала три затяжки подряд. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Я постояла, опираясь на стену, закрыла глаза. Вдох-выдох. Спрятала вейп.
Помыла руки, посмотрела в зеркало. Бледная, круги под глазами, взгляд потухший. Я не узнала себя. Или узнала, но не хотела признаваться.
Вернулась в класс. Села на своё место.
После уроков я вышла из школы и увидела Олега — он ждал меня у крыльца. Я не говорила ему, что сегодня можно не встречать. Он сам приходил. Всегда.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила я.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом взял за руку.
— Ты похудела, — сказал он.
— Нет.
— Да. Ты не ешь?
— Ем.
— Не ври.
Я промолчала.
— Ника, — он остановился, развернул меня к себе. — Что происходит?
— Ничего. Я просто устала.
— От чего?
— От всего.
Он смотрел на меня, и я видела — он не верит. Но я не могла сказать правду. Не могла рассказать про слухи, про взгляды, про вейп в шкафчике, про то, что я больше не чувствую почвы под ногами. Потому что если скажу — он будет переживать. А я не хочу делать ему больно.
— Я в порядке, — сказала я. — Честно.
— Ты врёшь, — ответил он. Как всегда.
— Это мои проблемы, Олег. Не твои.
— Твои — мои. Мы же... мы же вместе.
Я посмотрела в его глаза — светлые, голубые, как то небо в Минеральных Водах, которое я запомнила навсегда.
— Вместе, — кивнула я. — Но... иногда я должна справляться сама.
— Зачем?
— Чтобы не разучиться.
Он не понял. Я не объяснила.
Он проводил меня до дома, поцеловал в лоб, ушёл. Я поднялась в квартиру, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.
Достала вейп. Сделала затяжку. Выдохнула.
Завтра — новая школа. Те же лица. Те же голоса. Та же пустота.
Я справлюсь. Я всегда справлялась.
Но сегодня — сегодня я просто хотела лечь и не вставать. Хотя бы до завтра.
/////
Следующим утром мне было плохо.
Я поняла это ещё до того, как открыла глаза. Тело было тяжёлым, как будто кто-то налил в него свинца. Голова гудела — глухо, равномерно, как работающий за стеной холодильник. Нога разболелась — та самая, которую я ушибла на показательном забеге. В последнее время она почти не напоминала о себе, но сегодня ныла глухой, тянущей болью, отдававшей в колено. Я пошевелила пальцами — боль стала острее.
Я открыла глаза. Комната была серой — шторы я не задёрнула вчера, и уличный свет смешивался с утренней мглой. Взгляд упал на меч Ярика — он лежал на тумбочке, пластиковый, бесполезный. Я смотрела на него и думала: "Встань. Просто встань".
Тело не слушалось. Я лежала, смотрела в потолок и собирала себя по кусочкам. Руки, ноги, голова. Всё на месте. Но внутри — пустота, и к ней добавилась ещё и физическая боль.
Я знала, что могу не идти. Могу остаться дома, выпить чаю с мятой, укрыться одеялом, никого не видеть. Стас бы не ругался — он вообще редко ругался. Сказал бы: "Отдыхай". Ушёл бы на работу, и я осталась бы одна в этой тихой квартире, где никто не шепчется за спиной, не смотрит косо, не смеётся над тобой.
Но я встала. Потому что если я останусь — они победят. А я не хочу, чтобы они побеждали. Я не знаю, что мне останется, если я перестану бороться. Наверное, ничего.
Я села на кровати. Голова закружилась — я зажмурилась, подождала, пока мир перестанет плыть. Открыла глаза. Поставила ноги на пол — та, больная, отозвалась тупой пульсацией. Я встала. Шагнула к шкафу.
В зеркале отражалась я — бледная. Не просто бледная — белая, как та футболка, в которой я была на закрытии сезона. Губы почти без цвета, под глазами круги — синие, глубокие, как синяки. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки. Чужое лицо. Чужая девочка.
Я отвернулась.
Оделась быстро — по привычке, не глядя. Чёрное худи — капюшон натянула, чтобы спрятать лицо. Чёрные штаны. Кроссовки — белые с синими полосками. Шнурки завязала туго, как любила. Волосы — в низкий хвост. Макияж — только тональный, чтобы скрыть синеву под глазами, и блеск для губ, чтобы придать лицу хоть каплю жизни.
На кухне я заварила мятный чай. Сделала два глотка — тошнота подступила к горлу, я отставила кружку. Есть не хотелось. Никогда не хотелось в последнее время. Но я взяла яблоко, откусила маленький кусочек, прожевала с усилием, проглотила. Хватит.
Стас ещё спал — я слышала его дыхание за стеной. Не хотела его будить. Не хотела, чтобы он видел меня такой. Он бы стал спрашивать. Беспокоиться. Отвез бы к врачу. А врачи ничего не нашли бы — потому что проблема была не в ноге и не в голове. Проблема была в школе. В них. Во мне.
Я не хочу, чтобы Стас волновался. Он и так слишком много работает. У него тёмные круги под глазами, он стал раздражительным, иногда забывает поесть. Если я скажу, что мне плохо — ему станет ещё тяжелее. А я не хочу быть для него обузой. Он и так взял на себя слишком много. Взрослую жизнь за двоих. Мою жизнь.
Я оставила ему записку на холодильнике: "Ушла в школу. Не волнуйся. Вечером позвоню". Примагнитила магнитом-котиком, которого подарила Аня.
Выйдя из подъезда, я вдохнула холодный утренний воздух — он обжёг лёгкие, заставил кашлять. Нога болела при каждом шаге, но я шла. Не хромала — я научилась скрывать боль. Голова гудела, но я смотрела вперёд и моргала, когда перед глазами мелькали чёрные точки.
В автобусе я стояла, потому что сидячие места были заняты. Держалась за поручень, старалась не покачиваться. Какая-то женщина посмотрела на меня, нахмурилась, потом отвернулась. Наверное, подумала, что я наркоманка. Или просто больная. И то, и другое было правдой — только без рецептов и шприцев.
В школе я вошла в класс, когда звонок уже прозвенел.
— Опоздала, Кокорина, — сухо сказала Ирина Владимировна.
— Автобус, — ответила я и пошла на своё место.
Лена даже не подняла головы. Я села, достала тетрадь, ручку. Руки дрожали — я спрятала их под парту.
Первый урок — история. Я слушала вполуха, записывала через слово. Голова гудела сильнее, я тёрла виски пальцами, но боль не уходила. Нога ныла — я поменяла позу, стало легче на секунду, потом боль вернулась.
На перемене я вышла в коридор, прислонилась к стене. Глаза слипались, перед ними плыли круги. Я зажмурилась, открыла — легче не стало.
— Ника, ты белая как мел, — голос Кати, старосты. Она стояла рядом, смотрела обеспокоенно.
— Всё нормально, — ответила я.
— У тебя губы синие.
— Холодно.
— В школе тепло.
Я не ответила. Оттолкнулась от стены и пошла к классу. Катя осталась позади. Наверное, подумала: "Сама виновата". Может, так и было.
В конце третьего урока меня вызвали к доске по алгебре. Я встала, пошла — нога болела, и я, наверное, хромала, но никто не заметил. Решила уравнение — с трудом, потому что мысли путались. Марья Петровна поставила тройку — за оформление. Сказала: "Могла бы лучше". Я кивнула и села.
Лена бросила быстрый взгляд — что-то вроде "поделом". Я не обратила внимания. Силы кончались. Я просто хотела, чтобы этот день закончился.
На четвёртом уроке я сидела и смотрела в окно. Дождь. Серое небо. Люди с зонтами. У всех — свои проблемы. У кого-то, наверное, хуже, чем у меня. У кого-то лучше. Я не завидовала. И не жаловалась.
Я просто существовала. Как дерево. Как этот дождь. Как этот серый, равнодушный город.
В столовую я не пошла. Села на подоконник в конце коридора, вытащила наушники, включила музыку — громко, чтобы заглушить голоса. Не стала доставать вейп — здесь были камеры. И люди. И не те люди.
Я закрыла глаза и провалилась в полудрёму — не сон, не явь, что-то среднее. Там, в этом сером пространстве, я не чувствовала боли. И одиночества. И страха. Там было просто — пусто.
Голос Ани выдернул меня оттуда.
— Ника! — она стояла передо мной, встрепанная, с разгоревшимися щеками. — Ты чего здесь сидишь? Я тебя везде ищу.
— Музыку слушаю, — ответила я, снимая наушники.
— Ты бледная.
— Всем сегодня бледным нравится.
— Не шути, — Аня прищурилась. — Ты больна?
— Немного.
— Иди домой.
— Нельзя. Контрольная по биологии следующая.
— К чёрту контрольную.
— Аня, я в порядке.
— Ты врёшь, — она повторила слова Олега. — Ты всегда врёшь, когда не в порядке.
— Привыкай.
Я надела наушники обратно. Аня постояла, помолчала, потом ушла. Я смотрела ей вслед. Она обернулась на лестнице, но я уже закрыла глаза.
Домой я вернулась в шесть. Стаса ещё не было — записка на холодильнике всё так же висела, примагниченная магнитом-котиком. Я скинула кроссовки, прошла в свою комнату, закрыла дверь. Упала на кровать лицом в подушку.
Нога болела. Голова гудела. Внутри было пусто. Как в заброшенном доме.
Я лежала и смотрела на меч Ярика. Пластиковый, синий, бесполезный.
— Что бы ты сделал на моём месте? — прошептала я.
Меч молчал.
Я закрыла глаза.
Завтра — новая школа. Те же лица. Те же голоса. Та же пустота.
Сегодня я просто хотела уснуть и не просыпаться до тех пор, пока всё не закончится. Но всё не заканчивалось.
Никогда.