20
Новый день. Утро.
Я проснулась от того, что не могла дышать. Не то чтобы воздух кончился — просто лёгкие отказывались работать. Я лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала, как грудная клетка сжимается невидимыми тисками. Страх? Или это тело решило, что с него хватит?
Я не знала. И не хотела знать.
Будильник прозвенел в 6:30. Я выключила его, но не встала — ещё десять минут. Потом ещё пять. Потом ещё. Глаза слипались, тело было ватным, невесомым и тяжёлым одновременно. Как вода. Как свинец.
Мне стало еще хуже, чем вчера.
Я поняла это, когда попыталась сесть. Голова закружилась сразу, резко — стены поплыли перед глазами, и я зажмурилась, вцепившись в край одеяла. Открыла — мир не вернулся на место. Он качался, как корабль в шторм.
Нога болела. Не так, как вчера — сильнее. Боль пульсировала где-то глубоко внутри, отдавая в колено, в бедро, в позвоночник. Я опустила ноги на пол, пошевелила пальцами — прострелило от пятки до поясницы. Я закусила губу, чтобы не закричать.
Голова гудела. Не ровно, как вчера, — а рваными толчками, как пульс только внутри черепа. Каждый удар сердца отдавался в висках, в затылке, в глазах — они давили изнутри, будто кто-то наливал в них воду.
Я встала.
Держась за стену, добрела до шкафа. Оделась — чёрное худи, чёрные штаны. Кроссовки надела, сидя на кровати — наклониться было трудно, голова сразу начинала кружиться сильнее. Завязала шнурки дрожащими пальцами.
В зеркало не смотрела. Боялась увидеть то, что увидела вчера — ещё бледнее, ещё страшнее.
Я вышла в коридор. Стас уже ушёл — я слышала, как хлопнула дверь час назад. На кухне оставил записку: "В холодильнике завтрак. Позвони, когда будешь в школе".
Я не позвонила. Не потому что не хотела — потому что боялась, что голос дрогнет.
Я попила чай.
Заварила мяту — как всегда. Кружка — белая, без трещинки. Руки дрожали, я держала её обеими. Сделала глоток — чай обжёг губы, но я почти не почувствовала. Сделала ещё. Горячая жидкость потекла по пищеводу, и на секунду стало легче. Или показалось.
Я поставила кружку на стол — ручка смотрела влево. Не так, как я любила. Я поправила. Потом посмотрела на чай — тёмный, почти чёрный, с мятными листьями на дне. Допила до половины. Больше не могла — желудок скрутило.
Поесть я не стала. Просто стояла у стола, сжимая кружку, и смотрела в окно. Там был дождь — мелкий, противный, как эти дни. Листья с деревьев почти облетели — только редкие жёлтые пятна на сером фоне. Осень. Время, когда всё умирает. Или кажется, что умирает.
Я поставила кружку в раковину. Взяла рюкзак — тяжёлый, с учебниками, с вейпом на дне, в маленьком кармашке, куда никто не заглядывает. Надела куртку — ту, что подарил Стас, чёрную, тёплую. Потянулась к дверной ручке.
И грохнулась в обморок прям перед тем, как выйти из квартиры.
Сначала была темнота. Глубокая, маслянистая, как нефть. Без звуков, без запахов, без времени.
Потом — сознание вернулось рывком, как будто меня выдернули из воды. Я лежала на полу в коридоре, щекой на холодном линолеуме. В ушах звенело — высоко, тонко, как комар ночью. Глаза не фокусировались — потолок плыл, стены съезжали, пол поднимался.
Я попыталась встать — и не смогла. Тело не слушалось. Руки дрожали, подгибались, ноги отказывались держать вес. Я лежала и смотрела на дверь — в метре от меня, но недосягаемую, как горизонт.
Сколько я так пролежала — не знаю. Минуту. Пять. Десять.
Потом я услышала шаги. На лестнице — тяжёлые, быстрые. Кто-то поднимался. Дверь соседа хлопнула — нет, не ко мне. Потом снова шаги — ближе. Остановились у моей двери. Звонок.
Я не ответила. Не могла.
Звонок снова. Потом голос — мужской, встревоженный. Я не узнала его — или просто не поняла слов.
— Девочка? Ты дома? Ника?
Ключ провернулся в замке. Я же не заперлась изнутри. Дверь открылась.
На пороге стоял наш сосед, дядя Коля — тот, что жил напротив. В старой клетчатой рубашке, домашних тапках, с кружкой в руке. Увидел меня на полу и чуть не выронил кружку.
— Боже ж ты мой, — выдохнул он. — Ника, ты чего?
Я попыталась ответить — из горла вырвался только хрип.
Он поставил кружку на тумбочку в прихожей, подошёл ко мне, присел на корточки.
— Голова кружится? — спросил он. Я моргнула — да. — Поможешь встать?
Он подхватил меня под руки, помог подняться. Нога подогнулась — я повисла на нём. Он не ругался, не ахал, не задавал лишних вопросов. Просто довёл меня до дивана в гостиной, усадил, подложил под спину подушку.
— Воды принести? — спросил он.
Я кивнула.
Он принёс стакан воды, подал мне. Руки дрожали так сильно, что вода плескалась через край. Я сделала глоток, потом другой. Холодная вода обожгла горло, но это было хорошо. Больно, но хорошо.
— Вызывать скорую? — спросил дядя Коля.
Я замотала головой — резко, и голова закружилась снова.
— Не надо, — прошептала я. — Пожалуйста.
— Стасу позвонить?
Я подумала. Если Стас узнает — приедет, бросит работу, будет волноваться. А я не хочу. Не хочу, чтобы он на меня смотрел с этим выражением — испуганным, больным, как на маму.
— Нет, — сказала я. — Не надо. Я сама.
— Сама ты вон как, — он покачал головой, но спорить не стал. — Тогда я тебя отведу к врачу. У нас тут поликлиника рядом. Скажешь, что сосед. Не надо будет Стасу говорить.
Я посмотрела на него. Дядя Коля был суровым на вид — седые волосы, глубокие морщины, тяжёлые руки. Но глаза были добрыми. Как у дедушки, которого у меня никогда не было.
— Спасибо, — сказала я.
— Не благодари. Давай, отдышись, и пойдём. Плащ твой где?
— В прихожей.
Он принёс плащ, помог надеть. Куртку — ту, что подарил Стас. Я шла, опираясь на его руку, и чувствовала себя маленькой девочкой. Слабой. Беспомощной. Ненужной.
Поликлиника была серой, как это утро. У дяди Коли был полис — он записал меня к терапевту как внучку. Врач — молодая женщина с усталыми глазами — измерила давление, послушала лёгкие, проверила пульс.
— Истощение, — сказала она. — Нервное и физическое. Нога болит? Обратитесь к травматологу. Назначу анализы. Нужно питание, сон, покой. И меньше стресса.
"Меньше стресса", — повторила я про себя. Как будто это так просто. Как будто я могу прийти в школу и сказать сплетням: "Подождите, у меня стресс, дайте мне полежать".
— Вы студентка? — спросила врач.
— Школьница, — ответила я.
— Пятнадцать? — я кивнула. — Родители знают?
— Мама в реабилитации, — я не стала врать. — Живу с братом. Он на работе.
Врач помолчала, потом выписала рецепты и направление к неврологу.
— Скажите брату, чтоб взял больничный на пару дней. В школу не ходите, пока не придёте в норму.
Я кивнула. Взяла бумажки. Выйдя из кабинета, я села на стул в коридоре. Дядя Коля ждал меня у окна.
— Ну что? — спросил он.
— Истощение, — сказала я.
— Это лечится.
— Знаю.
Мы вышли из поликлиники. Дождь кончился, небо стало светлее — не синим, а серым, но без той безнадёжности, что была утром. Я смотрела на лужи, на мокрые листья, на свои кроссовки — белые с синими полосками, грязные, старые.
— Дядя Коля, — сказала я.
— М?
— Спасибо, что не позвонили Стасу.
Он остановился, повернулся ко мне.
— Ника, — сказал он серьёзно. — Ты хорошая девочка. Но так нельзя. Ты не должна справляться одна. Рано или поздно твой брат узнает. И будет только хуже, если узнает не от тебя.
— Я скажу, — пообещала я. — Скоро. Не сейчас.
Он вздохнул, покачал головой, но спорить не стал.
— Ладно. Иди домой, отдохни. Я тебе суп принесу вечером. Ты ешь вообще?
— Иногда.
— Будешь есть.
Он открыл дверь в подъезд, пропустил меня вперёд.
Я поднялась в квартиру, разделась, легла на диван. Укрылась пледом, взяла телефон.
Пропущенных не было. Сообщений тоже. Аня на тренировке, Филипп в школе, Олег на соревнованиях. Все заняты. У всех свои жизни. А я здесь, на диване, в пустой квартире, с диагнозом "истощение" и чёрной дырой внутри.
Я набрала Олегу: "Как Тверь? Выступаешь завтра?". Он ответил через минуту: "Послезавтра. Ты чего не в школе?".
Я соврала: "Температура. Дома отсиживаюсь".
Он поставил смайлик — грустный. Написал: "Выздоравливай. Я скоро вернусь. Скучаю".
Я не ответила — не могла придумать ничего правдивого.
Убрала телефон. Закрыла глаза.
Завтра — новый день. Или послезавтра. Или когда-нибудь.
Сегодня — я просто хотела побыть одна.
Но не на полу. Не в обмороке. Просто — на диване, под пледом, в тишине, где никто не шепчется за спиной и не смеётся над твоей болью.
В тишине, которая была единственным человеком, который меня слушал.
Вечером пришел Стас.
Я слышала, как он возился с ключами в прихожей — всегда так: долго не мог попасть в замочную скважину, потом чертыхался, потом наконец открывал. Обычно я выходила встречать, но сегодня не вышла. Сидела на кухне, сжимая остывшую кружку с мятным чаем. Руки дрожали. Я смотрела в одну точку на стене и ничего не видела.
Он зашел на кухню — скинул куртку на спинку стула, бросил ключи на стол. Я не подняла головы. Он поставил чайник, достал кружку, заварил себе кофе. Все как обычно.
А потом он на меня посмотрел.
Я почувствовала этот взгляд. Тяжелый, изучающий. Я сидела, сжавшись в комок, в своем черном худи, бледная после больничного. Неделя дома почти ничего не изменила — я все еще была белой, как та футболка на закрытии сезона. Глаза провалились, под ними — синие круги, губы бледные. Я перестала краситься — зачем? Все равно никто не смотрит.
Стас подошел ближе. Сесть на стул напротив. Я чувствовала его взгляд — брови сведены, глаза сузились. Он смотрел на меня так, как смотрел на маму в ее самые плохие дни. Смесь ужаса, боли и беспомощности.
И я поняла. Я поняла, что сегодня без разговора не обойтись.
Он видел. Видел, что я превращаюсь в нее. Не в ту маму, что пекла пироги с яблоками и пела колыбельные по ночам. В другую — ту, которая смотрела в одну точку, не ела, не спала, умирала заживо на глазах у всех, а никто не замечал. Или делал вид, что не замечает.
— Ника, — начал он. Голос тихий, осторожный. Как у сапера, который подходит к мине.
Но я его перебила.
— Стас, — сказала я, и голос мой был чужим — пустым, безжизненным, как осеннее небо за окном.
Он замолчал. Ждал.
Я не могла смотреть на него. Отвела голову в сторону — к окну, к темноте за стеклом, к своему отражению — бледному, размытому, чужому. Пальцы на кружке побелели. Я сжимала ее так, что, казалось, вот-вот треснет.
— Я жить не хочу, — тихо прошептала я.
Сказала это и сама испугалась своих слов. Они повисли в воздухе — тяжелые, черные, как дым от вейпа, который я прятала в шкафчике. Я не планировала это говорить. Не думала — просто вырвалось. Потому что внутри больше не было сил держать. Стена, которую я строила годами, рухнула в одно мгновение.
И я осталась под обломками.
Стас замер. Я не видела его лица — смотрела в окно, на фонари, на пустой двор. Но слышала, как он перестал дышать. Секунда. Другая. Тишина — густая, липкая, как патока.
— Что? — его голос сорвался. Я никогда не слышала, чтобы у Стаса срывался голос. Стас всегда был сильным, уверенным, старшим братом, который знает ответы на все вопросы. А сейчас он спрашивал — "что" — как будто не расслышал. Или не хотел расслышать.
— Я устала, — сказала я, все еще глядя в окно. — Я так устала, Стас. Не знаю, как еще сказать.
— Ника, посмотри на меня.
Я не могла. Не хотела видеть его глаза — в них будет такая боль, что я не выдержу. Я и так едва держалась, сидя на этом стуле, в этой чужой квартире, в этом городе, где я никому не нужна.
— Посмотри на меня, — повторил он. Жестче.
Я повернулась.
Его лицо было белым. Белее моего. Глаза — мокрые, хотя он не плакал. Я не видела, чтобы Стас плакал никогда. Даже когда маму забирала скорая. Даже когда мы хоронили отца. Даже когда ему было пятнадцать, и он остался один с маленькой сестрой и пьющей матерью. Он не плакал. Никогда.
Сейчас он был на грани.
— Скажи мне, что ты пошутила, — сказал он. — Скажи, что я ослышался.
— Не могу, — ответила я. — Я не хочу врать. Не тебе.
— Ника...
— Я не хочу умирать, — добавила я быстро, сама не зная, зачем. Может, чтобы он не вызывал скорую. Может, чтобы он не смотрел на меня так, будто я уже покойник. — Я не собираюсь ничего с собой делать. Я просто... не хочу жить. Понимаешь разницу?
— Нет, — он покачал головой. — Не понимаю.
— Я встаю каждый день, потому что надо. Иду в школу, потому что надо. Учу уроки, потому что надо. Ем, потому что надо. Я делаю все, что должна, но внутри — пусто. Мне ничего не хочется. Я не радуюсь ничему. Я не чувствую ничего, кроме усталости. И боли. Иногда я смотрю в окно и думаю — а что, если просто упасть? Не с трассы — из жизни. Просто выпасть. И не возвращаться.
— Ника, — его голос дрожал. Он потянулся ко мне через стол, взял мои руки — ледяные, дрожащие. — Мы что-нибудь сделаем. Хочешь — к психологу сходим. Хочешь — сменим школу. Хочешь — уедем в другой город. Я все брошу. Работу, судейство, все. Только скажи.
— Не надо, — я покачала головой. — Проблема не в школе. И не в городе. Проблема во мне.
— Это неправда.
— Правда. Я не знаю, кто я. Что я. Зачем я. Раньше у меня был ниндзя-спорт — я знала, зачем встаю, зачем тренируюсь, зачем бегу. Потом этот смысл кончился. А нового не появилось. Мама... мама меня бросила. Ты вечно на работе. Друзья живут своей жизнью. В школе меня ненавидят. А я даже не знаю, за что. Просто — за то, что я другая.
Стас молчал. Сжимал мои руки.
— Ты ходила к врачу? — спросил он.
Я кивнула.
— Дядя Коля отводил. Сказали, истощение нервное и физическое. Выписали успокоительное и витамины. Я пью.
— Дядя Коля знал? — в его голосе прозвучала обида. — А я нет.
— Не хотела тебя грузить.
— Ника, ты не груз. Ты моя сестра.
— Твоя сестра, которая хочет не жить. Классная сестра, да?
— Прекрати, — сказал он жестко. — Не смей так говорить о себе.
Я замолчала. Выдернула руки и обхватила себя за плечи. Так холодно. Всегда холодно в последнее время.
Стас встал. Прошел на мою сторону стола, сел рядом. Обнял меня — осторожно, как маленькую. Я уткнулась носом в его плечо и почувствовала, что пахнет он так же, как в детстве — кофе и чем-то родным.
— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Обещаю. Только не сдавайся, Ника. Пожалуйста.
Я не ответила. Не могла.
— Ты мне нужна, — сказал он. — Я без тебя не справлюсь. Ты — единственная семья, которая у меня осталась.
— А мама?
— Мама... — он замолчал. — Мама выбрала бутылку. Она не выбирала нас. Но я выбираю тебя. Каждый день. Слышишь?
Я кивнула — в его плечо.
— Завтра запишу тебя к психологу, — сказал он. — Хорошему. Я узнавал.
— Ты узнавал? — я отстранилась, посмотрела на него.
— Да. Я видел, что с тобой что-то не так. Думал, пройдет само. Глупо было.
— Не глупо. Я старалась, чтобы никто не видел.
— У тебя получалось. Но я — твой брат. Я вижу даже то, что ты прячешь.
Мы сидели на кухне, обнявшись, как в детстве — когда гремела гроза, и я боялась спать одна. Стас приходил, садился на край кровати и говорил: "Не бойся, я здесь". И я не боялась.
Сейчас он был здесь. Но страх никуда не ушел.
— Ты не мама, — вдруг сказал он.
Я вздрогнула.
— Ты не станешь мамой, — повторил он. — Ты сильнее. Ты другая. Ты Кокорина. А Кокорины не сдаются, помнишь?
— Помню, — прошептала я.
— Тогда будем жить дальше. Вместе. Как-нибудь.
Я кивнула. Не потому что поверила. Потому что не хотела делать ему больно. Достаточно боли уже было в этой семье.
Ночью я лежала в темноте и смотрела в потолок. Дверь в мою комнату была приоткрыта — Стас боялся оставлять меня одну. Я слышала его шаги в коридоре, его тяжелые вздохи.
Телефон завибрировал. Олег: "Как ты? Выспалась?".
Я набрала ответ: "Нормально. Завтра позвоню".
Убрала телефон. Посмотрела на меч Ярика — он лежал на тумбочке, пластиковый, с синими камушками. Моя защита. Моя наивная детская защита.
Я взяла его в руки, прижала к груди.
— Я еще здесь, — прошептала я. — Я еще здесь.
Завтра — новый день. Психолог. Разговоры. Лекарства.
Я не верила, что это поможет.
Но я решила попробовать. Ради Стаса. Ради Олега. Ради себя — той девочки, которая когда-то хотела жить.
Она еще была где-то внутри. Очень глубоко. Но была.
Я закрыла глаза. И провалилась в черноту — без снов, без звуков, без мыслей.
Только тишина.
И пустота.
Но теперь я не была в ней одна. Стас знал. И это что-то меняло.