14
Раннее утро.
За окном ещё было темно — только первые серые полосы света пробивались сквозь шторы, обещая новый день, но не обещая ничего хорошего. Где-то за стеной гудела вентиляция, и этот звук был таким привычным, что я перестала его замечать. Птицы молчали. Город ещё спал. И я спала — глубоко, без снов, провалившись в ту самую чёрную тишину, которая наступает, когда силы кончаются окончательно. Вчерашний день выжал меня досуха — мама, её руки, её крик, мои слёзы на полу у двери. Я думала, что сегодня буду просто лежать и смотреть в потолок. Думала, что ничего хуже уже не случится. Я ошибалась.
А потом кто-то меня разбудил.
Стас тряхнул меня за плечо — не сильно, но настойчиво. Я открыла глаза и сначала ничего не поняла. В комнате горел свет — яркий, жёлтый, режущий. Стас сидел на краю моей кровати, одетый, взъерошенный, с кругами под глазами — будто не спал всю ночь. Или спал, но плохо. В руках у него была кружка с кофе, на стуле стояла сумка — уже наполовину собранная.
— Ник, — сказал он, и голос у него был твёрдый, как приказ. — Собирай шмотки. Едем в Реутов.
Я села на кровати, протирая слипающиеся глаза. Мысли ворочались медленно, как старые колёса. Реутов. Это же там живут ребята. Аня, Филипп, Олег. Но зачем? Почему? Я ведь только вчера вернулась оттуда, только вчера сидела на электричке, смотрела в окно и думала, что теперь начинается новая жизнь. А оказывается, ничего не начиналось. Всё только усложнялось.
— Что? — переспросила я, не веря своим ушам. — Зачем? Почему?
Голос был хриплым со сна, я даже не узнала его.
Стас поставил кружку на тумбочку, повернулся ко мне всем телом. Посмотрел в глаза — прямо, серьёзно, так, что я поняла: он не шутит. И то, что он скажет сейчас, изменит всё.
— Так будет безопаснее, — сказал он, и каждое слово было как гвоздь. — Я купил квартиру. Будем жить там и решать всё с матерью.
Я замерла. Квартиру. Купил. В Реутове. Мы — будем жить. Мои мысли разбегались, как тараканы, которых застали врасплох. Стас и я. В другом городе. Без мамы. В безопасности.
— Это как? — спросила я, хотя уже догадывалась. Нутром чувствовала, что сейчас будет что-то большое, страшное и неизбежное, как удар молнии в ясном небе.
Стас выдохнул. Глубоко, протяжно. Взял мою руку, сжал пальцы.
— Ник, — сказал он тихо, — я хочу лишить родительских прав нашу маму и взять тебя под опеку.
Я перестала дышать.
Слова повисли в воздухе — тяжёлые, чужие, нереальные. Я смотрела на Стаса, на его серьёзное лицо, на морщины, которых раньше не было, на круги под глазами — и не узнавала его. Или узнавала, но боялась признать.
Лишить прав. Взять под опеку. Это означало, что мама больше не будет моей мамой. Не официально. По документам. Будет — никем. Чужой женщиной, у которой есть проблемы с алкоголем и которая когда-то родила меня, но больше не имеет права называть меня дочерью.
В груди что-то оборвалось. И в то же время — что-то выпрямилось. Как будто внутри меня давно сидел страх, скрюченный и серый, а теперь он встал во весь рост и закричал: «Наконец-то!».
Но вслух я сказала только:
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — ответил Стас. — Я уже начал собирать документы. Нашёл юриста. Он говорит, что у нас есть шансы. Мама не лечится, не работает, угрожает нам, приходила сюда скандалить. Соседи писали заявления. Всё это — доказательства.
— Но она же наша мама, — прошептала я, и в голосе не было уверенности. Только боль.
— Она наша мама, — согласился Стас. — Но она не справляется. Она опасна для себя и для нас. Ты не должна расти в таком аду, Ника. Я не позволю.
— А ты? — я посмотрела на него. — Ты сможешь? Тебе всего двадцать три. У тебя работа, съёмки, судейство. А тут ещё я.
— Ты — не «тут ещё я», — жёстко сказал он. — Ты моя сестра. Моя семья. Мы справимся. Я обещал маме на её похоронах, что позабочусь о тебе. И я сдержу слово.
— На чьих похоронах? — я не поняла.
Стас замолчал. Отвёл взгляд. Я увидела, как дёрнулся его кадык — он сглотнул.
— Я тебе не говорил, — тихо сказал он. — Пять лет назад мама чуть не умерла. Передоз. Её откачали в реанимации. Она попросила меня позаботиться о тебе. Думала, что умрёт. Не умерла. Но обещание я помню.
Я смотрела на него и не могла поверить. Пять лет назад. Мне было десять. Я ничего не знала. Мама тогда лежала в больнице — говорила, что с сердцем проблемы. А Стас, наверное, сидел в коридоре и ждал, выживет она или нет. Один.
— Почему ты не сказал? — спросила я.
— Зачем? Ты была маленькая. И она выжила. Я думал, всё наладится. Не наладилось.
Я сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в стену. В голове шумело. Мама. Мама, которая когда-то пекла пироги. Мама, которая пела мне колыбельные. Мама, у которой дрожали руки и заплетался язык. Мама, которая вчера хватала меня за руку у магазина и кричала на всю улицу. Мама, которую я любила. Мама, которую я ненавидела. И то, и другое — одновременно, с какой-то чудовищной, разрывающей силой.
— Ника, — Стас позвал меня по имени, и голос у него был мягким, как у того брата, который учил меня кататься на велосипеде. — Ты как?
— В шоке, — честно ответила я.
— Я знаю. Но так надо. Ты не можешь оставаться в Москве. Она будет тебя искать. Будет приходить. Будет скандалить. А у тебя учёба, друзья, нога болит.
— А в Реутове она не найдёт?
— В Реутове у тебя будет новая жизнь. Новая школа, новые друзья — старые, кстати, тоже там. И я буду рядом. Каждый день.
— А как же твоя работа? Съёмки?
— Я договорился. Буду ездить в Москву пару раз в неделю. Остальное время — на удалёнке. Пока нога не заживёт, пока всё не устаканится.
Я молчала. Думала. Перед глазами проплывали картинки: Реутов, Аня, Филипп, Олег. Их смех, их поддержка, их тепло. Большая кровать в номере 407, только теперь — не в номере, а в настоящей жизни. В новой квартире. С братом. Без мамы.
— А ребята знают? — спросила я.
— Нет, — Стас покачал головой. — Для них это будет сюрприз.
— Сюрприз? — я чуть не усмехнулась. — Они будут в шоке.
— Они обрадуются, — уверенно сказал он. — Ты им нужна. Они тебя любят.
— Откуда ты знаешь?
— Видел, — он пожал плечами. — В Минеральных Водах. Как они на тебя смотрят. Как ты на них. Вы команда. Таких не бросают.
Я сползла с кровати, прошла к окну. За стеклом всё ещё было темно, но на горизонте уже занималась заря — бледно-розовая, робкая, как надежда. Город просыпался. Где-то за стеной залаяла собака, загудела первая машина.
— Когда едем? — спросила я.
— Через два часа. Я купил билеты на электричку.
— А вещи?
— Я уже собрал половину. Дособираешь сама.
Я повернулась к нему. Посмотрела на брата — старшего, уставшего, но такого родного. И поняла, что больше не хочу бороться одна.
— Стас, — сказала я.
— М?
— Ты хороший брат.
Он улыбнулся — устало, но искренне.
— Знаю. Давай, собирайся. Кофе будешь?
— Буду.
Я подошла к шкафу, открыла дверцу. Достала свои белые штаны — те самые, широкие, что надевала на закрытие сезона. Белый топ. Серую толстовку, ту, что пахла домом — или тем, что я считала домом. Меч Ярика взяла с тумбочки, положила в сумку поверх вещей.
— Меч берёшь? — удивился Стас.
— Это талисман, — ответила я. — Не обсуждается.
— Понял, — он поднял руки в примирительном жесте. — Молчу.
Я застегнула сумку. Посмотрела на комнату, в которой прожила неделю — чужую, временную, но ставшую почти родной. Завтра здесь буду жить не я. Кто-то другой. А я — в Реутове. Новая квартира. Новая жизнь. И мама — там, в прошлом. Или не в прошлом, но хотя бы не в настоящем.
— Готов? — спросил Стас, когда я вышла в коридор в куртке и кроссовках.
— Нет, — ответила я честно. — Но поехали.
Мы вышли из квартиры. Стас закрыл дверь — ключ повернулся с тихим щелчком, как закрывается глава книги. Я не оглядывалась.
Внизу нас ждало такси. Мы сели на заднее сиденье, поехали к вокзалу. Стас молчал, я смотрела в окно. Москва просыпалась — мокрая после ночного дождя, серая, но какая-то живая. Люди спешили по своим делам, никто не знал, что я уезжаю. Наверное, навсегда. Наверное, нет.
На вокзале было шумно и суетно. Стас купил билеты, мы прошли на платформу, сели в электричку. Вагон был почти пустым — только женщина с ребёнком в углу да пожилой мужчина с газетой.
Я села у окна. Положила сумку на колени, сверху — меч. Стас сел напротив.
— Боишься? — спросил он.
— Немного, — призналась я.
— Не бойся. Всё будет хорошо.
— Ты обещал.
— Я помню.
Электричка тронулась. За окном поплыли московские окраины — серые дома, гаражи, пустыри, потом поля, перелески, дачные участки. Небо светлело с каждой минутой, розовело, золотилось. Обещало хороший день.
Я достала телефон. Открыла чат «407». Написала:
«Ребята, я к вам еду. Насовсем. Скоро буду».
Ответ пришёл не сразу. Сначала — долгое молчание. Потом три точки — Аня печатала, стирала, печатала снова. Потом:
«ТЫ ШУТИШЬ???»
Филипп: «Мы ждём. Адрес скинем».
Олег написал последним. Только одно слово. Но то, которое я запомнила на всю жизнь:
«Наконец-то».
Я улыбнулась. Прижала меч к груди. И стала смотреть в окно, за которым всё ближе и ближе был Реутов — город, где меня ждали.
Новая жизнь.
Страшно и радостно одновременно.
Но главное — не одна.
Мы справимся.
Электричка мерно покачивалась на стыках рельсов. За окном проплывали дачные участки, леса, маленькие станции с деревянными домиками и редкими пассажирами на платформах. Москва оставалась позади — её высотки, шум, суета, мама. Я смотрела на всё это и чувствовала, как с каждым километром становится легче дышать. Не то чтобы мама переставала существовать — конечно нет. Просто расстояние превращало её из реальной угрозы в далёкую проблему. Или я себя обманывала? Наверное. Но сейчас мне было всё равно.
Стас сидел напротив, смотрел в окно и молчал. Я знала, он думает о том же. О маме. О документах. О суде. Об опеке, которую он хотел оформить. О жизни в Реутове, где у нас не было ничего — ни квартиры, ни друзей, кроме тех, кого мы привезли с собой. Но, наверное, это и есть начало. Пустой лист. Чистый. Белый. Писать можно всё, что захочешь.
— Стас, — позвала я.
Он повернулся ко мне.
— А квартира какая? Ты говорил, купил. Где? Большая?
— В новостройке, — ответил он. — трешка . стоквадратов. С ремонтом. Недалеко от центра.
— Откуда деньги? — спросила я. Мы никогда не были богаты. Стас работал, но судейство на шоу — это не миллионы. А квартира в новостройке — это очень дорого.
— Копил, — коротко сказал он. — Несколько лет. Думал, пригодится на чёрный день. Настал чёрный день.
Я кивнула. Потому что сказать было нечего. Спасибо — слишком мало. А большего я не знала.
— А мебель? — спросила я, чтобы перевести тему.
— Базовая есть. Остальное докупим. Вместе. Выберем, как тебе нравится. Твоя комната — твои правила.
Я почти улыбнулась. Моя комната. В москве, у мамы, у меня была комната — маленькая, с обоями в цветочек, которые я ненавидела, но никогда не говорила. Мама выбрала их, когда мне было семь. С тех пор ничего не изменилось. Только я выросла. И цветочки стали чужими.
В новой комнате не будет цветочков. Не будет маминого запаха. Не будет страха, что она войдёт пьяная. Только я. И Стас за стеной. И город, которого я не знала, но который обещал стать домом.
Электричка замедлилась. За окном потянулись улицы — обычные, провинциальные, с пятиэтажками и магазинами на первых этажах. Люди шли по своим делам, везли коляски, выгуливали собак. Обычная жизнь. Такая же, как везде. Но моя.
— Реутов, — объявил проводник.
Я встала. Взяла сумку, меч, куртку. Стас забрал свой рюкзак. Мы вышли на платформу.
Воздух был свежим — пахло травой, бензином и ещё чем-то неуловимым, от чего становилось спокойно. Я вдохнула полной грудью и не узнала себя. То, что я чувствовала, было похоже на надежду. Или на начало новой жизни.
— Они будут встречать? — спросила я у Стаса.
— Должны. Я отправил Юре расписание.
Мы пошли к выходу с платформы. Я оглядывалась по сторонам — вокзал был маленьким, провинциальным, с низким потолком и киоском с шаурмой. Люди спешили мимо, никто не обращал на нас внимания. И вдруг — знакомый голос, громкий, звонкий, на весь вокзал:
— НИКА!
Аня бежала ко мне, расталкивая пассажиров. За ней — Филипп, который не бежал, но шёл быстро, почти бегом. А за Филиппом — Олег. Он не бежал и не шёл быстро. Просто шёл. Но я видела, как он смотрит на меня — так, будто я была самым важным человеком на планете.
Я бросила сумку на пол и побежала навстречу. Нога болела, но мне было всё равно. Аня врезалась в меня, обняла, закричала что-то неразборчивое. Филипп подошёл, положил руку мне на плечо, улыбнулся. Олег остановился в двух шагах. Не обнимал. Просто смотрел.
— Ты приехала, — сказал он.
— Я приехала, — ответила я.
— Насовсем?
— Насовсем.
Он кивнул. И вдруг — шагнул вперёд и обнял меня. Крепко, так, что я почувствовала, как бьётся его сердце. Или моё. Неважно.
— Добро пожаловать в Реутов, Кокорина, — сказал он.
— Спасибо, Прокудин, — ответила я.
Аня уже достала телефон и снимала нас на видео.
— Первый день в новой жизни, — комментировала она. — Ника Кокорина переезжает к нам. Это не розыгрыш. Это самый крутой день в истории.
Филипп взял мою сумку. Стас пожимал руку Юре, который подошёл к нему и что-то говорил. Юра кивнул, похлопал Стаса по плечу.
— Поехали, — сказала Аня. — Мы вам квартиру покажем. Хотя вы уже, наверное, видели?
— Нет, — ответила я. — Стас держал в секрете.
— О, это будет сюрприз! — Аня захлопала в ладоши. — Там классно! Я уже была! Мы с Филом помогали мебель выбирать.
— И мы с Олегом, — добавил Филипп. — Тащили диван на пятый этаж. Лифта там пока нет.
— Строительный лифт, — пояснил Олег. — Но он не работает.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время — громко, искренне, от всей души.
Мы вышли с вокзала. На улице светило солнце — такое яркое, что пришлось щуриться. Машин было мало, воздух — чистым.
— Тут недалеко, — сказала Аня. — Минут двадцать пешком. Или на такси.
— Пешком, — ответила я. — Хочу город посмотреть.
И мы пошли. Я — в середине, рядом с Олегом. Аня с Филиппом — впереди, держались за руки. Стас с Юрой — сзади, о чём-то разговаривали.
— Ника, — тихо сказал Олег.
— М?
— Ты молодец, что приехала.
— Я не сама приехала. Стас привёз.
— Неважно. Главное — ты здесь.
Я посмотрела на него. На его светлые волосы, на голубые глаза, на лёгкую улыбку, которая делала его похожим на котёнка — того самого, из Минеральных Вод.
— Я рада, — сказала я.
— Я тоже, — ответил он.
Впереди, за поворотом, показался новый дом — высокий, белый, с большими окнами. Аня обернулась и закричала:
— Ника, смотри! Твой новый дом!
Я посмотрела на него. На стены, которые станут моими. На окна, за которыми будет моя комната. На небо, которое было выше, чем в Москве. Или просто казалось.
— Нравится? — спросил Олег.
Я повернулась к нему. Улыбнулась.
— Очень.
Мы подошли к подъезду. Стас достал ключи, открыл дверь. Лифт действительно не работал — пришлось подниматься пешком. Я считала ступеньки: первый этаж, второй, третий, четвёртый, пятый. На пятом Стас остановился и вставил ключ в замочную скважину.
— Ну что, сестрёнка, — сказал он, поворачивая ключ. — Добро пожаловать домой.
Дверь открылась.
Квартира была светлой — большие окна, белые стены, свежий ремонт. Пахло деревом и краской. В гостиной стоял диван — тот самый, который тащили ребята. На кухне — стол и стулья. Всё простое, новое, ненавязчивое.
Я прошла в комнату, которая должна была стать моей. Маленькая, но уютная. Окно выходило во двор, на детскую площадку. Стены были пустыми — ждали моих фотографий, постеров, рисунков. Рядом с кроватью стояла тумбочка, на ней — ваза с полевыми цветами. Аня постаралась, наверное.
— Нравится? — спросил Стас, заходя следом.
— Очень, — сказала я. Голос дрогнул. — Спасибо.
— Не плачь, — попросил он.
— Я не плачу, — соврала я, вытирая глаза.
— Врёшь.
— Знаю.
Аня влетела в комнату, схватила меня за руку.
— Пойдём, я покажу тебе город! Сегодня же первый день! Надо отметить!
— Аня, дай ей прийти в себя, — сказал Филипп из коридора.
— Она будет приходить в себя всю жизнь! А город надо смотреть сейчас, пока солнце!
Олег стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Как тогда, в первый день. Но теперь его взгляд был другим — не изучающим, а родным.
— Идём, — позвал он. — Я покажу тебе наш Реутов.
Я посмотрела на Стаса. Он кивнул.
Я взяла меч Ярика — на всякий случай. И мы вышли. Пятером. В новый город. В новую жизнь.
За окном светило солнце.
И птицы пели так громко, что казалось — для нас.
Только для нас.