13
Всю эту неделю я валялась дома. Нога потихоньку заживала, голова больше не кружилась, но внутри всё ещё было тяжело. Как будто я несла на плечах невидимый рюкзак, набитый камнями — мамиными обещаниями, мамиными срывами, мамиными звонками, на которые я перестала отвечать. Стас был рядом — готовил завтраки, отвозил меня к врачу, иногда шутил, но видел, что я не в себе, и не лез. Умный брат. Слишком умный.
В четверг он сказал, что уедет по делам на несколько часов. Встреча с какими-то спонсорами, переговоры, взрослые дела, в которые я не вникала.
— Посиди дома, — попросил он, натягивая куртку в прихожей. — Никуда не ходи. Ноге нужен покой.
— Посижу, — кивнула я, сворачиваясь калачиком на диване с телефоном.
Он ушёл. Хлопнула дверь. В квартире стало тихо — слишком тихо. Гудение холодильника, стук часов на стене, моё дыхание. Я листала ленту, смотрела смешные видео, но мысли были далеко. Скучала по ребятам. Скучала по Аниному смеху, по Филу, который умел молчать так, что это было громче слов, по Олегу, который писал каждый день короткие сообщения: «Как ты?», «Выспалась?», «Не грусти».
Но сегодня мне стало душно. Захотелось выйти — просто пройтись, купить лимонной воды и жвачки, как в Минеральных Водах. Нога почти не болела, хромота прошла. Я подумала: «Стас же не узнает. Я быстро».
Надела джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собрала в хвост. Меч Ярика решила не брать — не воевать же иду.
Спустилась по лестнице (лифт опять не работал), вышла во двор. Воздух был свежим, московским — с нотками бензина и приближающейся осени. Я вдохнула полной грудью и почувствовала себя чуть свободнее.
До магазина было пять минут ходьбы. Я шла не спеша, разглядывая дворы, припаркованные машины, людей с сумками. Обычный день. Обычная жизнь. Я почти расслабилась.
Когда я выходила из магазина — с бутылкой лимонной воды и пачкой мятной жвачки, меня схватила за руку женщина.
Я дёрнулась, чуть не выронив пакет. Сердце ухнуло в пятки. Первая мысль — грабитель? Вторая — маньяк? Третья не успела прийти, потому что я узнала эти пальцы. Холодные, цепкие. С длинными ногтями, покрытыми облупившимся лаком.
Мама.
Я подняла голову. Она стояла передо мной — в старом пальто не по погоде, с растрёпанными волосами, с красными глазами. От неё пахло перегаром и потом. Она улыбалась — той самой стеклянной улыбкой, от которой у меня всё внутри сжималось в комок.
— Ника, — сказала она. — Дочка. Я тебя нашла.
Я попыталась выдернуть руку. Она держала крепко — слишком крепко для человека в таком состоянии.
— Мам, отпусти, — сказала я тихо, чтобы не привлекать внимание. Вокруг ходили люди — кто-то оборачивался, кто-то нет. Москва — город, где каждый сам за себя. Никто не лезет в чужие дела.
— Ты не берёшь трубку, — она говорила громко, жалобно, почти плача. — Ты не отвечаешь на сообщения. Я волнуюсь. Я мать, Ника. Я имею право знать, как ты.
— Ты пьяна, — ответила я. — Опять. Ты обещала, что поедешь в реабилитацию.
— Поеду, — закивала она, и слёзы потекли по её щекам, размазывая остатки туши. — Завтра поеду. Хоть сегодня. Только поедем домой. Побудем вместе. Я соскучилась.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Я не поеду. И ты не поедешь. Ты врёшь. Ты всегда врёшь.
Она замерла. Её лицо изменилось — улыбка исчезла, осталась только злость. Глухая, бездонная, как та самая бутылка, которую она не выпускала из рук.
— Вру? — переспросила она, и голос её стал выше, острее. — Я тебе жизнь отдала, а ты мне говоришь, что я вру? Ты такая же, как Стас. Такая же тварь неблагодарная.
— Отпусти, — повторила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Отпусти, мама. Пожалуйста.
— Не отпущу, — она дёрнула меня за руку, притягивая ближе. — Ты моя дочь. Ты должна быть со мной. Пока Стас тебя не промыл мозги.
Я пыталась вырваться, но она была сильнее — не физически, а какой-то безумной, отчаянной силой человека, который теряет последнее, что у него есть. Люди вокруг начали останавливаться, смотреть. Кто-то достал телефон. Я застыла. Стыд и страх смешались в один огромный ком, который подступил к горлу.
— Мама, люди смотрят, — прошептала я.
— А мне всё равно, — закричала она. — Пусть смотрят. Пусть все знают, какая у меня дочь. Бросает мать, живёт с братом, тратит его деньги, а на мать наплевать.
Я закрыла глаза. Голова закружилась. Нога заболела — та, которой ударилась на трассе. Боль вернулась, острая, пульсирующая, как в первый день.
— Отпусти, — сказала я в третий раз, и это был не шёпот. Это был крик. Тихий, но твёрдый. — Отпусти. Или я закричу.
Она засмеялась. Страшно. Неестественно.
— Кричи, — сказала она. — Кто тебе поверит? Пьяной матери? У тебя нет доказательств.
Я открыла глаза. Посмотрела на неё. На её лицо — когда-то красивое, молодое, мамино. Теперь — чужое, враждебное, страшное.
— Я люблю тебя, мама, — сказала я тихо. — Но если ты не отпустишь меня сейчас, я больше никогда не приду. Никогда. Даже на похороны.
Она замерла. Её пальцы разжались. Я выдернула руку и отшатнулась.
— Ника, — позвала она, и голос снова стал жалобным, просящим. — Дочка, не уходи.
— Не звони мне больше, — сказала я, пятясь назад. — Не ищи меня. Не приходи. Если хочешь меня видеть — сначала вылечись. Правда. Не на словах, а на деле.
Она стояла посреди тротуара, смотрела на меня мутными глазами, и плакала. Люди обходили её стороной, кто-то сочувственно качал головой, кто-то отворачивался. А я развернулась и пошла. Не оглядываясь. Быстро, почти бегом, несмотря на боль в ноге. Добежала до подъезда, влетела в лифт, нажала кнопку своего этажа.
В квартире захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.
Слёзы текли ручьём. Я не вытирала их. Плакала навзрыд, как маленькая, как тогда, в ванной перед финалом. Но тогда был страх. А сейчас — пустота. Чёрная, холодная, бесконечная.
Мама, которую я любила, умерла. Или никогда не существовала. Осталась только эта женщина — с красными глазами и запахом перегара.
Я не знала, что делать. Просто сидела на полу у двери, обхватив колени, и плакала.
Телефон завибрировал в кармане. Я достала его дрожащими пальцами. Чат «407». Аня прислала смешного кота в очках. Филипп — фотку заката. Олег — короткое: «Ты где? Молчишь весь день».
Я смотрела на сообщения и не отвечала.
Не могла.
Не сейчас.
Слёзы текли по щекам, капали на экран. Я выключила телефон, положила на пол рядом с собой.
И осталась сидеть в тишине.
Одна.
С мамой, которой больше нет.
Я не знаю, сколько просидела на полу. Минуты слились в часы, часы — в одну сплошную серую ленту. Солнце за окном переместилось с одной стороны на другую, тени поползли по стенам, а я всё сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Глаза высохли — слёзы кончились, осталась только пустота. Такая глубокая, что хотелось лечь и не вставать.
Телефон молчал. Я выключила его после сообщения Олега и так и не включила. Не хотелось ни с кем говорить. Не хотелось объяснять. Не хотелось делать вид, что всё хорошо, когда внутри всё рухнуло.
Дверь открылась, когда за окном уже начало темнеть.
Стас вошел с пакетами в руках — продуктами, наверное. Или ещё чем-то. Я не смотрела. Услышала, как он щёлкнул выключателем в прихожей, как скинул кроссовки, как прошёл на кухню. Потом его шаги замерли.
— Ника? — он увидел меня, сидящую на полу у двери в коридоре. — Ты чего тут?
Я повернула голову. Посмотрела на него. Он стоял в проходе, и лицо у него было сначала растерянным, а потом — испуганным. Стас никогда не боится. Но сейчас — испугался.
— Что случилось? — он бросил пакеты на пол, подошёл ко мне, присел на корточки. — Ника, ты меня слышишь?
— Я видела маму, — сказала я.
Голос был чужим — бесцветным, мёртвым.
Он замер.
— Где? Когда?
— У магазина. Я вышла за водой. Она ждала. Схватила меня за руку. Кричала. Требовала, чтобы я поехала с ней. Люди смотрели. А я стояла и ничего не могла сделать.
Стас выдохнул — тяжело, протяжно. Сел рядом со мной на пол, прислонился спиной к стене.
— Почему ты не позвонила? — спросил он.
— А что бы ты сделал? Приехал? Увёз меня? А потом? Она бы снова пришла. Она всегда будет приходить, пока мы здесь. Пока я в Москве.
— Ника, — он повернулся ко мне, взял за плечи. — Смотри на меня.
Я подняла голову. Его глаза были серьёзными, твёрдыми.
— Ты не виновата. Слышишь? Ни в чём. Ни в том, что она пьёт. Ни в том, что она пришла. Ни в том, что не можешь ей помочь.
— Я знаю, — сказала я.
— Тогда почему ты сидишь на полу уже неизвестно сколько часов и выключила телефон?
Я промолчала.
— Потому что я устала, Стас, — наконец сказала я. — Я так устала. Я не могу больше. Не могу её спасать. Не могу делать вид, что всё нормально. Не могу быть сильной всё время.
— А кто сказал, что ты должна быть сильной? — он убрал руки с моих плеч. — Ты имеешь право быть слабой. Ты имеешь право плакать. Ты имеешь право злиться. Ты — ребёнок, Ника. Тебе всего пятнадцать. Ты не должна нести этот груз.
— А кто понесёт? — спросила я. — Ты? Ты уже несёшь. Всю жизнь несёшь. Тебя это не сломало?
— Сломало, — признался он тихо. — Но я взрослый. Я справлюсь. А ты должна жить своей жизнью. Дружить, влюбляться, бегать по этим вашим трассам, падать и вставать. А не сидеть на полу и плакать из-за матери, которая не хочет лечиться.
— А если она умрёт? — спросила я.
Стас замолчал. Долго. Потом сказал:
— Тогда мы поедем на похороны. И будем плакать. Но не сейчас. Сейчас она жива. И пока она жива, у неё есть шанс. Но этот шанс — её, не наш. Мы не можем заставить её выздороветь.
Я знала, что он прав. Но от этого знания было не легче. Только больнее.
— Пойдём, — он встал и протянул мне руку. — Вставай. Я чайник поставлю, мятного тебе заварю. И бутерброды сделаю. Ты сегодня ела?
— Не помню, — честно сказала я.
— Вот и я о том же.
Он помог мне подняться. Нога затекла и болела — я охнула, но удержалась. Стас не отпускал, пока я не встала ровно.
— Иди в душ, — сказал он. — Смой с себя этот день. А я пока на кухне поколдую.
Я кивнула и побрела в ванную. Встала под горячую воду, долго стояла, смотрела на пар, поднимающийся к потолку. Мыла голову, мылила тело, но всё делала на автомате — будто не я, а кто-то другой управлял моими руками.
Выключила воду, вытерлась, надела чистую футболку и спортивные штаны. Волосы оставила мокрыми — пусть. На кухне Стас уже накрыл на стол. Чай с мятой, два бутерброда с сыром, яблоко.
Я села, взяла чашку. Пальцы ещё дрожали, но чай был горячим и успокаивал.
— Стас, — сказала я, глядя в кружку.
— М?
— Я боюсь, что она придёт снова. Сюда. К тебе в квартиру.
— Не придет, — уверенно сказал он. — Я с ней поговорю.
— Она не послушает.
— Послушает. У меня есть кое-что, что её остановит.
Я подняла голову. Он смотрел на меня серьёзно, без улыбки.
— Что именно?
— Ордер на принудительное лечение, — сказал он. — Я подал документы на прошлой неделе.
Я замерла.
— Ты не говорил.
— Не хотел тебя пугать. Но если она не идёт сама — её отвезут. И будут лечить. Долго. Сколько потребуется.
— Она нас возненавидит, — прошептала я.
— Уже ненавидит, — горько усмехнулся он. — Какая разница?
Я не знала, что ответить. Может, он был прав. Может, это единственный выход. Может, мама когда-нибудь скажет спасибо. А может, никогда не простит. Но выбора у нас не было. Только так. Или потерять её навсегда.
Я доела бутерброд, выпила чай. Стас убрал со стола, выключил свет на кухне.
— Иди спать, — сказал он.
— Не хочу.
— Надо.
Я не спорила. Пошла в свою комнату, легла на кровать. Меч Ярика был на тумбочке — я взяла его в руки, провела пальцами по пластиковому лезвию. Глупый, детский, бесполезный. Но почему-то я не могла его выбросить.
Телефон я включила, только когда лёгкие уже слипались.
Пропущенных было много. Аня, Филипп, Олег. Сообщения от них же. Последнее — от Олега, отправленное пятнадцать минут назад.
«Ника, ты меня пугаешь. Напиши, что ты жива. Пожалуйста».
Я набрала дрожащими пальцами: «Жива. Устала. Завтра позвоню. Обещаю».
Ответ пришёл через несколько секунд.
«Ты опять врёшь. Но я жду. Только ты правда позвоню? Или мне самому приехать?»
Я чуть не заплакала. Снова.
«Не приезжай. Я сама. Завтра. Честно».
«Честное слово?»
«Честное слово Прокудина».
«Ты не Прокудин».
«Но слово держу».
Он поставил смайлик — тот самый, с котёнком. Я улыбнулась в темноте. Выключила телефон, положила рядом с мечом.
И уснула.
Снова без снов. Но с мыслью, что завтра — новый день. И что я не одна. Не совсем.
Этого было достаточно. Пока.