11
Вечер.
Квартира Стаса была чужой. Не моей. Здесь пахло не домом — кофе, кожей дивана, мужским гелем для душа. На стенах не было моих фотографий, на полках — моих книг. Я сидела на кухне, маленькой, но уютной, с высокими табуретами у барной стойки. Окно выходило во двор — детская площадка, качели, пустые скамейки. Уже темно. Фонари горят тускло, жёлтым, как в старом кино.
Стас ушёл спать. Не каждый выдержит быть судьёй на шоу. Он устал, замкнулся в своей комнате, пожелал спокойной ночи и скрылся за дверью. Я слышу иногда, как он ворочается — скрип кровати, тяжёлый вздох. Но он не выходит. И я рада. Не хочу, чтобы он видел меня такой.
Я сидела с мятным чаем.
Кружка — белая, без трещинки. Всё не так. Чай — мятный, тот же самый, что в столовой, что в номере 407. Запах — свежий, чуть горьковатый. Я вдыхаю его и закрываю глаза. Запах напоминал Олега. Не знаю почему. Может, потому что он пил его по утрам. Может, потому что в последний раз я пила мяту с ним — в то утро, когда проснулись на большой кровати. Неделю назад. Целую жизнь назад.
Я сжимаю кружку пальцами. Тепло переходит в руки.
Думаю насчёт мамы. Она обещала же. И опять сорвалась?
Сколько раз я слышала это обещание. С самого детства — «я больше не буду», «это в последний раз», «прости меня, дочка». Я верила. Всегда верила, потому что хотела верить. Потому что без веры остаётся только боль. А боль я и так умею чувствовать.
Почему она не может остановиться? Почему мы для неё ничего не значим? Или значим, но этого недостаточно? Я не знаю. Не понимаю. И, наверное, никогда не пойму.
Никто не должен знать, что у меня мать алкоголичка.
Я не говорила Ане. Не говорила Филиппу. Не говорила Олегу. Они думают, что я — сестра Стаса Кокорина, привилегированная, счастливая, у кого всё в порядке. Что у меня есть дом, семья, поддержка. Что я пришла на шоу, потому что хотела приключений, а не потому, что хотела сбежать.
Они не знают. И не узнают. Не сейчас.
Я смотрю на телефон. Экран тёмный. Я провожу пальцем — он загорается. Часы, уведомления, пропущенные звонки от мамы. Я не отвечала. Не могу. Боюсь услышать её голос — пьяный, сбивчивый, чужой.
Открываю чат. «407».
Наша группа. Название, которое придумала Аня. В честь комнаты, где мы спали вчетвером. Где смеялись, ели чипсы, смотрели Леди Баг. Где я впервые почувствовала себя — нужной. Не сестрой Стаса. Не дочерью матери, которая пьёт. Просто — Никой.
Пишу. Пальцы дрожат.
«Ну что вы? Доехали?»
Отправляю. Смотрю на экран. Долго. Секунды тянутся.
Аня отвечает первой. Всегда первая.
«дааа, уже чай пьём с Филом! Ты как? Нога не болит?»
Смайлик. Сердечко. Её голос — я слышу его даже в тексте. Звонкий, громкий, живой.
Филипп:
«Доехали. Спасибо за сезон, Ника. Ты лучшая»
Коротко. Как он любит.
Потом — Олег.
«Дома. Скучаю по вашему шуму. Аня орет на кухне, Фил молчит, тебя не хватает»
Я улыбаюсь — невольно, сквозь слёзы, которые уже подступают к горлу.
Пишу:
«Я тоже скучаю. Очень»
Аня:
«Ника, у тебя всё нормально? Ты какая-то... не такая»
Она всегда чувствует. Всегда.
Я смотрю на экран. Думаю, что ответить. Сказать правду? Нет. Не сейчас. Не им. Не по телефону.
«Всё хорошо. Просто устала. Нога болит. Завтра позвоню»
Аня:
«Ты обещала каждый день!»
«Обещала. Завтра обязательно»
Филипп:
«Береги себя, Кокорина»
Олег:
«Спокойной ночи, Ника. Высыпайся»
Я смотрю на последнее сообщение. «Спокойной ночи, Ника». Читаю раз, другой, третий. Сохраняю в памяти — как тогда, в больнице, его руку в своей.
«Спокойной ночи, мальчики. И ты, Аня»
Аня:
«Я НЕ МАЛЬЧИК»
Ставлю смайлик. Убираю телефон.
Чай остыл. Мята больше не пахнет. Я допиваю его одним глотком — горьким, холодным, как это московское утро.
За окном всё так же горят фонари. Качели качаются от ветра. Пустые.
Я сижу на кухне у брата, в чужой квартире, с чужой кружкой в руках. И думаю о том, как всё сложно. Как больно. Как хочется обратно — в номер 407, на большую кровать, к ним. К Ане, которая обнимает и не отпускает. К Филиппу, который молчит, но всегда рядом. К Олегу, который смотрит так, будто я — самое важное, что у него есть.
Но я здесь. И они — там.
Я встаю, мою кружку, ставлю на место — на полку, где ей не место. Иду в отведённую мне комнату. Маленькую, пустую, пахнущую ремонтом.
Ложусь на кровать. Меч Ярика кладу рядом. Закрываю глаза.
Засыпаю под звуки города — далёкие, чужие, равнодушные.
Но внутри — тишина. И надежда, что завтра будет легче.
Что мама очнётся. Что я позвоню Олегу. Что всё наладится.
Потому что не может быть иначе.
Не может.
Утром я проснулась от звонка.
Сердце замерло, когда я увидела надпись «мама». Я смотрела на экран несколько секунд, боясь нажать «ответить». Пальцы дрожали. Вчерашний разговор ещё сидел во мне — осколками тарелки, криком, её слезами. Но я всё равно ответила. Потому что она — мама. Потому что я — дура. Потому что надежда умирает последней.
— Алло, дочка, — голос был мягким, как плед. Тёплым, как тот самый чай с мятой в номере 407. — Ты как? Выспалась? Я тебе вчера наговорила лишнего, ты прости меня, дуру старую. Просто нервы, ты же знаешь.
Я молчала. Слушала. Она говорила и говорила — как будто боялась, что я положу трубку.
— Я соскучилась, Ника. Приезжай. У меня пироги, чай. Поболтаем. Ты же моя девочка. Ты же меня любишь, правда?
Она настаивала. Говорила, что Стас всё врёт, что она не пьёт уже месяц, что он просто хочет меня от неё отдалить, забрать себе, как всегда. «Он тебя настраивает против меня, Ника. Ты же видишь? Он всегда меня ненавидел. А я — твоя мать. Я тебя родила. Я тебя не брошу».
Я знала, что Стас не врал. Знала. Но голос мамы — он был таким родным, таким усталым, таким... моим. И я поверила.
Поверила, что она не пьёт.
Поверила, что Стас ошибся.
Поверила, что мама вернулась — та, из детства, с пирогами и сказками на ночь.
— Я приеду, — сказала я.
— Жду, дочка. Жду.
Я оделась быстро — джинсы, свитер, те же белые кроссовки, что и в Минеральных Водах. Волосы собрала в хвост — как там, на трассе. Меч Ярика остался на тумбочке. Я посмотрела на него перед выходом. Пластмассовый, с синими камушками. Детский. Глупый. Я взяла его с собой. На всякий случай.
— Ты куда? — спросил Стас с кухни.
— К маме, — ответила я, не глядя на него.
— Ника, не надо. Вчера же...
— Вчера она была не в себе. Сегодня она нормальная. Ты просто её не знаешь, — сказала я жестче, чем хотела.
Стас замолчал. Его лицо стало каменным. Он не стал спорить, только достал деньги и протянул мне.
— На такси. И позвони, когда доедешь.
Я взяла деньги и вышла, хлопнув дверью.
Дорога заняла почти час. Москва — большая, когда едешь с одного конца на другой. Я смотрела в окно такси и думала. О том, что мама ждёт. О том, как мы будем пить чай, и она будет гладить меня по голове, и всё станет как раньше. Я так хотела в это верить.
Такси остановилось у знакомой панельной пятиэтажки. Я расплатилась, вышла. Подъезд пахло сыростью и кошками. Лифт не работал — я поднялась пешком на второй этаж. Сердце колотилось. Нажала на звонок.
Дверь открылась не сразу. Сначала я услышала шаркающие шаги, потом бормотание, потом — щелчок замка.
Мама стояла на пороге. В халате, с растрёпанными волосами, с красными глазами. Она улыбалась — но улыбка была чужой, стеклянной. От неё пахло. Я знала этот запах. Сладкий, приторный, удушающий. Запах, который я ненавидела больше всего на свете.
— Дочка, — сказала она, и голос её плыл. — Пришла. А я тебя заждалась.
Она шагнула ко мне, пытаясь обнять. Я отшатнулась.
— Ты пьяна, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.
— Ни капельки, — она засмеялась — резко, неестественно. — С утра ещё не пила. Это вчерашнее...
— Ты пьяна, — повторила я. Голос стал чужим, холодным. — Ты позвонила мне и сказала, что Стас врёт. Ты назвала его ненавистником. Ты сказала, что не пьёшь.
— Стас — гад, — она махнула рукой, чуть не упав. — Он всегда хотел тебя отнять. Но ты моя, Ника. Моя. Ты меня не бросишь, правда?
Я стояла на лестничной клетке, сжимая в руке пластиковый меч. Смотрела на мать — на ту, что родила меня, кормила, одевала, водила в школу. На ту, что стала чужой.
— Мам, — сказала я тихо, чтобы голос не дрожал. — Ты обещала.
— Ах, обещала... — она отвернулась, пошла в квартиру, не закрывая дверь. Я пошла за ней. Потому что не могла уйти. Потому что внутри всё ещё жила надежда. Глупая, слепая, умирающая.
Квартира была в запустении. Грязная посуда в раковине, пустые бутылки на столе, пепел на полу. На кухне пахло перегаром и чем-то кислым. Пирогов не было. Никаких пирогов.
— Садись, — мама плюхнулась на стул, кивнула на место напротив. — Поговорим.
Я не села. Стояла у порога.
— Зачем ты меня позвала? — спросила я. — Зачем заставила приехать? Только чтобы я увидела это?
— Чтобы ты знала, — она подняла на меня мутные глаза. — Чтобы ты помнила, кто я. Чтобы не забывала свою мать, пока там со своим Стасом и дружками прохлаждаешься в своём шоу.
— Ты смотрела шоу? — спросила я, хотя знала ответ.
— Смотрела, — она усмехнулась. — Ты там такая красивая. Прыгаешь. А я смотрела и плакала. Думала — вот бы моя дочь меня любила.
— Я тебя люблю, — сказала я. — Но это не любовь. Это... я не знаю, как это называется. Но это не любовь.
— Умная какая, — мама встала, шатнулась. — Книжки читала, шоу смотрела. А мать — дура старая, да? Пить ей нельзя, говорить ей нельзя. Только сидеть и молчать, чтобы не позорить дочку-звезду.
— Мам, прекрати.
— Сама прекрати, — она повысила голос. — Ты моя дочь, поняла? Я тебя родила. Я тебя из роддома забрала. Я тебя ночей не спала, когда ты болела. А теперь ты мне указываешь, пить мне или не пить?
Я сжала меч так, что пальцы заболели. Внутри всё кипело — злость, обида, боль.
— Я никуда не уходила, — сказала я тихо. — Я всегда была рядом. В школе, дома, в больнице, когда ты... когда тебе было плохо. Я не бросала тебя. Никогда.
Она смотрела на меня. И вдруг её лицо изменилось — злоба ушла, осталась только усталость. Бесконечная, серая, как это московское утро.
— Ника, — сказала она и заплакала. Тихо, без истерики. — Я не хотела. Я не хотела, чтобы ты видела. Прости меня... прости...
Я подошла к ней. Не знала — обнять или уйти. Стояла рядом и смотрела, как она плачет, уронив голову на руки.
— Мам, — сказала я. — Ты поедешь в реабилитацию? Завтра?
— Поеду, — всхлипнула она.
— Не врёшь?
— Не вру.
Я не поверила. Но кивнула.
Потом развернулась и вышла. Не оглядываясь.
На улице я села на лавочку у подъезда. Достала телефон. Написала Стасу: «Всё плохо. Забери меня».
Он ответил через минуту: «Выезжаю. Жди».
Я сидела на лавочке, сжимая в руке пластиковый меч, и смотрела на серое небо. По щекам текли слёзы. Я их не вытирала.
Пусть текут.
Больше нет сил быть сильной. Не сегодня.
Сегодня я просто — девочка, у которой мама алкоголичка. У которой нет дома. У которой есть только брат, который едет через полгорода, чтобы её забрать.
И трое в Реутове, которые не знают правды.
И я не скажу. Не сейчас.
Сейчас я буду ждать. Смотреть на дорогу. И верить, что однажды всё наладится.
Не сегодня. Не завтра. Но однажды
Стас приехал через сорок минут. Я сидела на лавочке, съёжившись, поджав колени к подбородку. Меч Ярика лежал рядом — я то брала его в руки, то клала обратно, пальцы занемели от холода. Начал накрапывать дождь — мелкий, противный, осенний, хотя была не осень. Просто Москва. Просто утро. Просто я.
Чёрная машина Стаса остановилась напротив. Он вышел, хлопнул дверью, подошёл ко мне. Не спрашивал ни о чём. Просто скинул свою куртку и накинул мне на плечи. Потом присел на корточки, заглянул в глаза.
— Едем?
Я кивнула. Не могла говорить. Горло сжимало.
Он взял меня за руку, помог подняться. Нога затекла и болела, я опять хромала, но он не торопил. Открыл дверь, усадил на пассажирское сиденье. Меч положил мне на колени.
— Держи. Твой талисман.
Я почти улыбнулась.
Мы ехали молча. Стас включил печку, направил тёплый воздух на мои замёрзшие ноги. По радио играла какая-то медленная песня, я не вслушивалась. Смотрела в окно на мокрые улицы, на людей под зонтами, на автобусы, полные пассажиров. У всех своя жизнь. У всех своя боль. Моя сейчас — здесь, в салоне.
— Ты как? — спросил Стас, не глядя на меня.
— Плохо, — честно ответила я.
— Ясно, — он помолчал. — Я так и знал, что не надо было ехать.
— Она сказала, что ты врёшь. Что ты хочешь меня от неё отдалить. Я поверила.
— Знаю, — он вздохнул. — Она всем так говорит. И соседям, и соцработникам, и мне в лицо. Я привык.
— А я нет, — прошептала я.
— Привыкнешь, — горько сказал он. — Со временем. К сожалению.
Я отвернулась к окну. Дождь усилился, капли стекали по стеклу, искажая улицы. Я смотрела на них и думала. О маме, которая плакала на кухне. О том, что я не знаю, как ей помочь. О том, что, может быть, помочь уже нельзя.
— Стас, — сказала я тихо. — А если она не вылезет?
— Вылезет, — ответил он твёрдо.
— А если нет?
— Ника, — он бросил на меня быстрый взгляд. — Мы не можем выбирать за неё. Мы можем только быть рядом. Но если она не хочет... если она выбирает бутылку... мы не сможем её спасти.
— Тогда кто?
— Она сама. Только она.
Я закрыла глаза. Слёзы всё текли — тихо, без всхлипов. Стас протянул руку и сжал мои пальцы.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— За то, что я не уберёг тебя от этого. За то, что ты вообще это видишь.
— Ты не виноват, — я открыла глаза. — Никто не виноват. Кроме неё.
Он ничего не ответил. Только крепче сжал мою руку.
Мы въехали во двор, припарковались. Я не хотела выходить. Хотела сидеть в машине вечность, слушать дождь и ничего не чувствовать.
— Пойдём, — сказал Стас. — Я чай с мятой сделаю. И бутерброды.
— Не хочу.
— Надо.
Он вышел, обошёл машину, открыл мою дверь. Подал руку. Я взялась и вылезла. Нога опять заболела — я охнула.
— Завтра к врачу, — сказал Стас. — Запишу.
— Ладно.
Мы поднялись в квартиру. Я разулась, прошла на кухню, села на табурет у барной стойки. Меч положила перед собой. Стас поставил чайник, достал кружки. Мою — белую, без трещинки. Всё не так.
— Звонил кто-нибудь? — спросила я.
— Твои друзья. Аня, Филипп. И Олег.
— Что сказали?
— Спрашивали, как ты. Я сказал, что ты спишь.
— Спасибо, — я устало улыбнулась. — Я им потом напишу.
Чайник закипел. Стас заварил мяту — я узнала по запаху. Поставил кружку передо мной. Рядом — тарелку с бутербродами. Я не хотела есть, но взяла один, чтобы его порадовать.
— Ника, — сказал он, садясь напротив. — Ты молодец. Ты держишься.
— А есть вариант?
— Есть. Сломаться.
— Я не могу, — я откусила бутерброд. — Я вторая в стране по супер ниндзя.
Стас улыбнулся. Грустно, но искренне.
— Третья, — поправил он. — Ты забыла про Олега.
— Олег не в счёт, — сказала я и отвела взгляд.
— Ах вот оно что, — он усмехнулся. — Прокудин не в счёт.
— Стас, не начинай.
— Молчу.
Я допила чай. Съела бутерброд. Потом ещё один. Тёплое разливалось по телу, выгоняя холод. Стас сидел напротив, пил свой кофе и листал телефон. Иногда поглядывал на меня — как будто проверял, не исчезла ли я.
— Я в душ, — сказала я, вставая.
— Иди. Полотенца в шкафу.
Я пошла в ванную, разделась, встала под горячую воду. Стояла долго, пока пальцы не сморщились. Смотрела на кафель, на мыльные пузыри, на свои ноги — белую, с синяками после падения. Думала. О маме. О Стасе. О ребятах. Об Олеге.
Потом выключила воду, вытерлась, надела чистую футболку и спортивные штаны. Волосы оставила мокрыми — расчешу потом.
Вернулась в комнату, села на кровать. Взяла телефон.
В чате «407» было много сообщений. Аня прислала голосовое — минут на пять, я не стала слушать. Филипп — фотку их с Аней в какой-то смешной позе. Олег — короткое: «Ты сегодня молчишь. Это неспокойно».
Я смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой.
Написала: «Всё нормально. Просто устала. Завтра позвоню. Обещаю».
Олег ответил сразу: «Ты врёшь. Но я подожду. Позвоню сам, если не напишешь».
Я улыбнулась. Впервые за сегодня.
«Договорились, Прокудин».
Убрала телефон, легла на кровать. Меч Ярика положила рядом — на подушку, как плюшевого мишку. Глупый, пластиковый, с синими камушками.
Закрыла глаза.
За стеной слышались шаги Стаса — он мыл посуду, гремел тарелками. Звук был уютным, домашним. Чужим, но почти родным.
Я уснула быстро. И мне ничего не снилось.
Только серое московское небо. И дождь за окном.