10
7:09.
Утро было серым. Не таким, как в первый день — тогда оно казалось обещанием. Теперь — прощанием. Облака висели низко, почти касаясь крыш, и ветер гнал по асфальту сухие листья, хотя была не осень. Наверное, просто грустил вместе с нами.
Мы стоим у машины.
Чёрный внедорожник Стаса, знакомый до последней царапины. Дверь открыта, двигатель уже заведён — он тихо урчит, пыхтит выхлопной трубой, торопит меня. А я не могу сделать шаг. Стою, смотрю на них — на троих, которые стали моими за эти две недели. На Аню, которая кусает губы и сжимает лямку рюкзака так, что побелели пальцы. На Филиппа, который стоит чуть позади, положив руку ей на плечо, и смотрит куда-то в сторону — чтобы не разреветься, наверное. На Олега, который прячет руки в карманы своей чёрной толстовки и смотрит на меня так, будто хочет запомнить каждую чёрточку.
По моим щекам и вискам текут слёзы.
Я не вытираю их. Пусть текут. Я больше не хочу быть сильной. Не сейчас. Сейчас я просто хочу плакать, потому что они уходят. Потому что мы разъезжаемся. Потому что неизвестно, когда увидимся снова.
— Ника, — Аня делает шаг вперёд, хватает меня за руку. — Ты будешь писать? Каждый день? Обещай.
— Каждый день, — голос дрожит. — Обещаю.
— И звонить.
— И звонить.
— И приедешь к нам в Реутов. Не через две недели, а как нога заживёт.
— Приеду.
— И мы к тебе в Москву. Скажешь маме, что мы хорошие.
— Вы лучшие.
Аня не выдерживает. Бросается мне на шею, обнимает так крепко, что трудно дышать. Я чувствую, как её плечи дрожат. Она плачет. Не скрывает. Просто плачет, уткнувшись мне в плечо.
— Дура, — шепчет она. — Какая же ты дура.
— Люблю тебя, Аня.
— И я тебя.
Филипп подходит следом. Не обнимает — просто кладёт руку мне на плечо и легонько сжимает.
— Ты крутая, Кокорина, — говорит он. — Не пропадай.
— Не пропаду.
— Береги голову. И ногу.
— Постараюсь.
Он отходит, уводит Аню, которая уже не может говорить — только всхлипывает и вытирает нос рукавом своей розовой ветровки. Они отходят к своей машине — той, что повезёт их в Реутов. Серый универсал, невзрачный, но, наверное, родной для них.
Остаётся Олег.
Он стоит напротив меня. Между нами — метр, не больше. Но кажется — пропасть. Потому что за этим метром — прощание.
— Ну что, — говорит он. Голос ровный, спокойный. Только глаза выдают. В них такая боль, что у меня сжимается сердце.
— Ну что, — отвечаю я.
— Ты как?
— Плохо.
— Я тоже.
Молчим. Секунды тянутся как жвачка — медленно, липко, бесконечно.
— Олег, — говорю я. — Спасибо тебе.
— За что?
— За руку в кубиках. За больницу. За то, что не отпускал.
— Ты бы отпустила, если б я не держал.
— Наверное.
Он делает шаг. Ещё один. Теперь между нами почти ничего. Я чувствую его запах — мята и что-то ещё, только его.
— Ника, — он смотрит мне в глаза. — Ты самая сильная девчонка, которую я знаю.
— А ты — самый противный парень.
— Знаю.
Он улыбается. Грустно, но — улыбается. Протягивает руку и убирает прядь волос у меня с лица. Пальцы тёплые. Чуть дрожат.
— Мы ещё увидимся, — говорит он.
— Обязательно.
— Позвонишь, когда доедешь.
— Позвоню.
Он наклоняется. Целует меня в лоб — коротко, почти по-братски. Но я чувствую — не по-братски. Ни капли.
— Береги себя, Кокорина.
— Ты тоже, Прокудин.
Он разворачивается и идёт к своей машине. Чёрная толстовка, руки в карманах, не оборачивается. Я знаю — если обернётся, я побегу за ним. А бежать нельзя. Нога болит. И так нельзя.
Стас стоит возле меня и разговаривает о чём-то с Юрой.
Я не слышу слов. Только интонации — спокойные, мужские, без лишней сентиментальности. Но когда Юра смотрит на меня, в его глазах я вижу что-то человеческое. Не судейское.
— Девчонка твоя — молодец, — слышу я обрывок.
— Моя, — отвечает Стас.
— Не пропадёт.
— Не должна.
— Олег тоже.
Они замолкают. Жмут друг другу руки. Коротко, крепко, по-мужски.
— Приезжайте в гости, — говорит Стас.
— И вы к нам, — отвечает Юра.
Потом Юра подходит ко мне. Останавливается, смотрит сверху вниз — я всегда забываю, какой он высокий.
— Вероника, — говорит он. — Ты достойный противник. Для моего брата. Для всех.
— Спасибо, — шепчу я.
— Не падай больше, ладно? Олег переживает. А я с ним.
Я киваю. Не могу говорить.
Он уходит — быстрым, жёстким шагом. Садится в машину к ребятам. Хлопает дверью.
Стас берёт меня за плечи, разворачивает к себе.
— Ну что, сестрёнка, — говорит он тихо. — Поехали домой.
Я смотрю на него. Плачу. Киваю.
Он открывает мне дверь, помогает сесть — осторожно, чтобы не задеть ногу. Я забираюсь внутрь, пристёгиваюсь. Меч Ярика кладу на колени.
Стас садится за руль. Заводит машину. Смотрит в зеркало заднего вида.
— Готова?
— Готова, — вру я.
Машина отъезжает. Я смотрю в окно. На Аню, которая машет мне рукой. На Филиппа, который обнимает её за плечи. На Олега, который стоит у своей машины, смотрит мне вслед и — не машет.
Просто стоит.
И я стою. Внутри.
Мы отъезжаем всё дальше. Отель, зал, трасса, лимонная вода, блины, большая кровать, смех, слёзы, падения, победы — всё остаётся там. В Минеральных Водах. В другой жизни.
Я вытираю слёзы. Достаю телефон. Пишу в общий чат: «Я вас люблю. Спасибо за всё».
Аня отвечает смайликом. Филипп — сердечком. Олег — тремя точками. А потом: «И мы тебя. До встречи, Кокорина».
До встречи, Прокудин.
Я смотрю в окно. За окном — поля, деревья, серое небо. А в груди — тепло. Потому что это не конец. Это только начало.
Наше начало.
Машина мерно урчала на трассе. За окном мелькали столбы, деревья, серые дома, которые постепенно становились всё чаще — мы подъезжали к Москве. Я смотрела в окно, прижимая к груди пластиковый меч Ярика, и думала о Реутове. О том, как они сейчас там — Аня, Филипп, Олег. Смеются ли? Грустят ли? Скучают ли так же, как я?
Нога ныла. Голова прошла, но внутри было пусто. Тоска — такая тягучая, как тот самый кисель в столовой, который никто не брал, но он всегда был.
Стас молчал всю дорогу. Включил радио, выключил. Включил снова — тихо, чтобы не мешать. Я знала, что он думает. Я знала эту его тишину — когда брат хочет что-то сказать, но не знает, как.
Когда мы подъезжаем к Москве, Стас выдаёт:
— Мы едем ко мне. Поживёшь у меня.
Я поворачиваю голову. Смотрю на его профиль — сжатые челюсти, руки на руле, взгляд вперёд.
— Почему это? — я нахмурилась.
Не потому что не хотела к нему. Он мой брат, я люблю его. Но у меня есть своя комната. Своя кровать. Свои вещи. Своя жизнь, в конце концов. Я не хотела менять планы — вернуться домой, принять душ, лечь в свою постель и проспать до вечера.
Стас молчит секунду. Две. Потом говорит тихо — так, что я едва слышу из-за шума колёс:
— Мама опять пьёт.
Мир останавливается.
Слова падают в салон как камни — тяжёлые, холодные, невыносимые. Я смотрю на Стаса, жду, что он скажет: «Шучу», «Это неправда», «Я ошибся». Но он молчит. Его руки сжимают руль так, что костяшки белеют.
Я киваю.
Медленно, как во сне. Как в том кошмаре, от которого просыпаешься с криком. Но это не сон. Это реальность. Наша реальность.
— Стас... — голос ломается. — Она же завязала... Она обещала.
— Она обещала, — он выдыхает. Глубоко, со свистом. — Но сорвалась. Месяц назад.
— Месяц? — я не верю своим ушам. — Ты знал месяц и не сказал?
— Не хотел, чтобы ты переживала перед съёмками. Ты и так волновалась. А тут...
— А тут мама, — заканчиваю я. Голос чужой, пустой.
В салоне тишина. Только двигатель, только ветер за окном. Москва уже близко — дома становятся выше, машин больше. А я чувствую себя маленькой девочкой, которая снова осталась одна.
— Ника, — Стас бросает на меня быстрый взгляд. — Я справлюсь. Мы справимся. У меня есть комната для тебя, кровать нормальная. Я буду готовить, или закажем...
— Стас, — перебиваю я. — Что с ней? Совсем плохо?
— Бывало и хуже, — он не хочет врать, но и правду говорить боится. — Соседи вызвали скорую на прошлой неделе. Приехали, успокоили. Сейчас дома. Сидит.
Я закрываю глаза.
Перед глазами — мама. Такая, какой я её помню из детства. Светлые волосы, веснушки на носу, улыбка до ушей. Та, что пекла блины по воскресеньям. Та, что водила меня в парк. Та, что читала сказки на ночь.
А потом — другая. Та, которая не вставала с дивана. Та, у которой дрожали руки. Та, которая смотрела сквозь меня, потому что внутри неё уже никого не было.
Я думала, это кончилось. Думала, что после реабилитации — навсегда. Думала, что обещания что-то значат.
— Почему? — спрашиваю я, но не у Стаса. У вселенной. У бога. У кого угодно.
— Не знаю, — отвечает он. — Но мы её не бросим.
Мы сворачиваем с трассы. Едем по московским улицам — знакомым, но чужим. Я смотрю на витрины, на людей, на светофоры. Всё как всегда. Только я — уже не та, что уезжала две недели назад.
Я всё ещё держу меч Ярика. Смотрю на него — пластиковый, детский, с синими камушками. И вспоминаю его слова: «Чтобы ты защищалась, если снова упадёшь». Какие же мы все дети. Думаем, что меч или обещание могут спасти. Ничего не может. Только мы сами.
— Сколько я у тебя буду жить? — спрашиваю я.
— Сколько нужно, — отвечает Стас. — Нога болит, сотрясение. Маме сейчас не до тебя. А тебе не до неё.
— Это нечестно.
— Я знаю.
Я смотрю в окно. Мы въезжаем в район, где живёт Стас. Высокие дома, детские площадки, магазины на первых этажах. Здесь всё другое — не наше. Не мамино. Не домашнее.
— Я хочу к ней заехать, — говорю я. — Посмотреть.
— Не надо, — жёстко отвечает Стас. — Поверь, не надо.
— Но я...
— Ника, — он паркуется у дома, глушит двигатель и поворачивается ко мне. В его глазах — усталость, боль, любовь. Всё сразу. — Я видел её вчера. Ты не должна это видеть. Не сейчас. Ты и так... ты и так достаточно упала за эту неделю.
Я сжимаю губы. Внутри всё кипит — злость, обида, страх. Но я знаю, что он прав. Он всегда прав. Старший брат. Моя защита. Моя стена.
— Ладно, — сдаюсь я. — Поехали к тебе.
Он выходит из машины, обходит её, открывает мою дверь. Подаёт руку.
— Нога болит?
— Немного.
— Я куплю тебе мазь. И лимонную воду.
Я смотрю на него.
— Ты помнишь про лимонную воду?
— Я всё помню, — он улыбается. Грустно, но тепло.
Я беру его за руку и выбираюсь из машины. Меч зажимаю под мышкой. Нога ноет при каждом шаге, но я стараюсь не хромать. Не перед ним. Не сейчас.
Мы идём к подъезду. Стас открывает дверь. Внутри пахнет чем-то незнакомым — чужая парадная, чужие почтовые ящики, чужая жизнь.
— Не бойся, — говорит он, нажимая кнопку лифта. — Ты не одна.
— Я знаю, — отвечаю я. — Но всё равно страшно.
Лифт приезжает. Мы заходим. Двери закрываются.
— Олег звонил? — спрашивает он неожиданно.
— Нет, — я краснею. — Мы переписывались.
— Он хороший парень, — Стас смотрит на табло с этажами. — Для Прокудина.
— Стас, не начинай.
— Молчу.
Лифт останавливается. Двери открываются. Мы выходим в коридор.
Я вдыхаю, выдыхаю. Сжимаю меч крепче.
Начинается новая глава.
Москва. Не дома.
Но, может, когда-нибудь — снова дома.
Я сделаю всё, чтобы так и было.