8
Закрытие сезона. Утро.
С утра нас подкрашивали и делали прически.
В гримёрке было шумно — зеркала в ярких лампочках, запах лака для волос и тонального крема, куча кисточек, спонжей, баночек, которые визажисты раскладывали в идеальном порядке, но через десять минут после начала работы этот порядок превращался в хаос. Девчонки из младшей категории сидели в углу и хихикали, пока им наносили румяна. Парни ждали своей очереди, кто-то листал телефон, кто-то просто смотрел в стену.
Я сидела в кресле с высокой спинкой, закрыв глаза, пока чьи-то тёплые пальцы водили кисточкой по моим векам. Мне не нравилась косметика — она была чужой на моём лице. Но сегодня был не обычный день. Сегодня — закрытие сезона. Шоу. Прощание.
— Открой глаза, — сказал визажист.
Я открыла.
В зеркале отражалась я, но не совсем я. Глаза стали больше — тушь и тени сделали их выразительнее. Щёки чуть розовые. Губы блестят. Я провела пальцем по нижней губе — липко.
— Красиво, — сказала я.
— Знаю, — ответил визажист и улыбнулся.
Потом были волосы. Их расчесали, собрали в высокий пучок — не хвост, а аккуратный, гладкий, без единой выбившейся пряди. Несколько локонов оставили у лица — так сказала стилистка, «чтобы было нежно». Я не спорила. Спорить в такой день было глупо.
А также подобрали удобную и подходящую одежду для забега.
В прошлые разы я надевала то, в чём было удобно. Сегодня выбор был за стилистами — но они спросили, что я люблю. И я сказала. И они послушали.
У меня были короткие велосипедки и чёрная футболка.
Велосипедки — мягкие, эластичные, они сидели как вторая кожа. Чёрная футболка — свободная, с круглым вырезом, из той же ткани, что и та, первая, в которой я приехала неделю назад. Футболка пахла домом — маминым кондиционером, стиральным порошком. Я надела её и на секунду закрыла глаза. Дом. Москва. Мама. Всё это будет после. А сейчас — здесь — последний забег.
Кроссовки я оставила свои — белые с синими полосками. Свои, родные.
Я вышла из гримёрки в коридор. Аня уже ждала — в ярко-розовых леггинсах и белой майке. Её волосы были распущены и завиты в крупные локоны — она вертела головой, и они подпрыгивали, как пружинки.
— Ты похожа на фламинго, — сказала я.
— Я похожа на победу, — ответила она и подмигнула.
Филипп вышел из мужской гримёрки — серая футболка, чёрные штаны. Всё просто, никаких излишеств. Он поймал взгляд Ани и смутился. Она улыбнулась.
Олег появился последним — чёрная майка без рукавов, свободные штаны, белые кроссовки. Волосы уложены, но одна прядь всё равно упала на лоб — он сдул её и посмотрел на меня.
— Ты красивая, — сказал он. Спокойно. Как будто констатировал факт.
— Ты тоже ничего, — ответила я.
Он усмехнулся и пошёл вперёд.
---
Зал был полон. Трибуны — как в первый день, но теперь я знала каждую трещинку на полу, каждый изгиб трассы. Свет софитов бил в глаза, но я уже привыкла. Ведущие — Роман и Василий — шутили, как всегда. Валерия стояла у трибуны с микрофоном. Судьи — Юра, Стас и другие — заняли свои места.
Первыми пошли младшие. Маленькие, быстрые, они бежали трассу так, будто играли на детской площадке. Без страха, без сомнений. Я смотрела на них и завидовала — по-хорошему.
Потом — наша категория. Мы бежали не на время, не за местами. Просто — красиво. Шоу. Прощание.
Все ребята проходили красиво, как реально шоу.
Аня танцевала на трассе. Не просто бежала — танцевала. На каждом препятствии она добавляла движение — поворот, прыжок, взмах рукой. Зрители хлопали в такт. Валерия что-то кричала в микрофон, но её голос тонул в аплодисментах. Аня закончила, поклонилась — как на сцене — и убежала за кулисы.
Филипп бежал мощно. Без лишних движений, без украшательств — просто сила, скорость, техника. Он был как машина — надёжная, точная, безотказная. Его провожали свистом и криками «Молодец!». Он не обернулся. Просто кивнул в сторону трибун и ушёл.
Пока проходил Олег, я успела познакомиться с его маленьким восьмилетним братом — Яриком.
Я стояла за кулисами, ждала своей очереди. Пить воду, дышать, не думать. И вдруг кто-то потянул меня за край футболки.
Я опустила глаза.
Маленький мальчик. Русый — как Олег, но с более светлыми, почти белыми волосами. Глаза голубые-голубые, как озёра. На нём — джинсовая куртка и кроссовки с подсветкой. В руках — игрушечный меч, пластиковый, с блёстками.
— Ты та самая? — спросил он.
— Кто? — не поняла я.
— Которую мой брат любит.
Я поперхнулась водой.
— Ярик, — позвал кто-то из-за спины — наверное, мама или няня. — Не приставай к людям.
— Я не пристаю, я знакомлюсь, — важно сказал мальчик и протянул мне руку. — Ярослав. Можно Ярик.
Я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Ника, — сказала я и пожала его маленькую ладошку.
— Красивое имя, — сказал Ярик. — А ты умеешь бегать как мой брат?
— Наверное, нет. Он быстрее.
— Он не быстрее, он просто старше. А ты красивее.
Я засмеялась — неожиданно, громко, наверное, первый раз за день.
— Ярик, — строго сказала я. — Ты флиртуешь?
— Не знаю, что это, — честно ответил он. — Но ты мне нравишься.
Я полюбила его в ту же секунду. За прямоту. За то, как он смотрел — без страха, без стеснения. За то, что он сказал «ты красивее», даже не зная, что это комплимент. Просто сказал — как есть.
Я сидела с ним на корточках, пока Олег бежал трассу. Смотрела на экран — как он летел, как брал препятствия, как в конце поднял руки и улыбнулся — широко, открыто, как я никогда не видела.
— Он редко улыбается, — сказал Ярик.
— Знаю, — ответила я.
— А когда ты рядом — улыбается чаще.
Я не знала, что сказать. Просто погладила его по голове.
— Ты внимательный, Ярослав.
— Я просто вижу, — он пожал плечами. Как взрослый.
Я встала. Мне пора было готовиться к выходу.
— Удачи, — сказал Ярик. — И не падай. Олег расстроится.
— Постараюсь, — сказала я и улыбнулась ему напоследок.
---
Тут называют моё имя.
— Вероника Кокорина! — голос Василия разнёсся по залу.
Я выдохнула.
Спокойно. Шаг за шагом. Я вышла на старт. Свет — ярче, чем обычно. Люди — ближе. Я чувствовала каждый взгляд, но это не давило — это поднимало.
Спокойно и также красиво прохожу полосу препятствий.
Первое препятствие — кочки. Легко. Второе — наклонная стена. Взяла. Третье — кольца. Одно, второе, третье — пальцы помнят, руки не дрожат. Я не гналась за скоростью. Я просто бежала. Как по воде. Как по воздуху.
Я чувствовала, что зал смотрит. Знала, что Аня кричит что-то из-за кулис, а Филипп хлопает. Знала, что Стас сидит за судейским столом и не дышит. Знала, что Олег смотрит — на экран, на меня, неважно. Я чувствовала его взгляд. Спиной.
Четвёртое. Пятое. Шестое.
Всё плыло, но я была спокойна. Странное спокойствие — как после долгой болезни, когда температура спадает и становится легко, пусто, чисто.
Последнее испытание. Пробег по крутящимся валикам.
Я видела их. Три штуки — цилиндры, которые вращаются, если наступить не в центр. Я проходила их на тренировках десять раз. Двадцать. Сто. Я знала, как это делать. Знаю. Сделаю.
Первый валик. Нормально. Второй. Чуть шатко, но удержалась.
Третий.
Моя нога соскользнула.
Я не поняла, что произошло. Просто — в один миг опора ушла из-под меня. Нога уехала вперёд, тело повело назад. Я попыталась сгруппироваться, как учили — но не успела.
Я падала.
Не в кубики — головой вниз. Трасса была высокой, а кубики — мягкими, но не везде. Я ударилась затылком о край платформы.
Звук был глухим и страшным. Не хруст — а удар. Как бьют по барабану. Гулко. Пусто.
А потом — боль. Не в ноге. В голове. Всё тело онемело, а голова — горела. Изнутри. Словно кто-то зажёг спичку и поднёс к черепу.
Я слышала крики. Много криков. Свой крик? Не знаю. В ушах звенело — высоко, тонко, как комар над самым ухом.
Всё поплыло перед глазами. Небо, потолок, софиты — всё смешалось в одно белое пятно. Я пыталась сфокусироваться, но не могла. Глаза не слушались.
— Ника! — кто-то кричал. Может, Стас. Может, Аня. Я не различала.
Темнота наступала с краёв. Как занавес, который медленно закрывает сцену. Сначала — чёрные точки. Потом — серое облако. Потом — ничего.
Я не помню, как ударилась о кубики. Только глухой звук — и пустота.
---
Очнулась я оттого, что кто-то держал меня за руку.
Пальцы были холодными. Мои пальцы. А сверху — чужие. Тёплые. Сильные.
Я попыталась открыть глаза. Получилось не сразу — веки были тяжёлыми, как свинец. Свет резал, но я всё равно открыла. Щёлочку. Потом больше.
Надо мной — лицо. Светлые волосы, голубые глаза, испуганные, почти чёрные от страха.
Олег.
Он сидел на полу, в кубиках, рядом со мной. Держал мою руку. Его другая рука лежала у меня на плече — осторожно, как будто я могла разбиться.
— Ника, — сказал он. Голос дрожал. — Ника, ты меня слышишь?
Я хотела ответить — и не смогла. Губы не слушались.
Вокруг было шумно. Много людей. Кто-то бегал, кричал, звал врача. Стас отталкивал кого-то, кто пытался подойти. Аня плакала — я слышала её всхлипы. Филипп что-то говорил ей, успокаивал, но его голос тоже был неровным.
— Врача сюда! — это Юра. Рядом. — Быстро!
— Ты меня слышишь? — повторил Олег. Его пальцы сжали мои крепче.
Я моргнула. Два раза.
— Да, — прошептала я. Голос был чужим — слабым, тонким, как нитка.
— Не говори ничего, — сказал он. — Просто дыши. Всё будет хорошо.
Я смотрела на него. На его лицо — бледнее обычного, на глаза — влажные, хотя он не плакал. Прокудины не плачут. Но сегодня, кажется, чуть не заплакал.
— Олег, — прошептала я. — Голова болит.
— Знаю. Сейчас придёт врач. Ты сильная, Ника. Ты справишься.
— Я упала, — сказала я. И в этот момент мне стало смешно. Сквозь боль, сквозь звон в ушах, сквозь чужой голос и чужие пальцы. — Опять.
— Опять, — кивнул он. — Но это не страшно. Страшно, если бы не встала. А ты встанешь.
Он сказал это так уверенно, будто решал за меня.
Я закрыла глаза. Сил не было. Только его рука — тёплая, живая, не отпускала.
— Не спи, — сказал он. — Ника, не спи.
— Я только...
— Не спи, — повторил жёстче. — Посмотри на меня.
Я открыла глаза. Посмотрела.
— Я здесь, — сказал он. — Я рядом. Всё будет хорошо.
Врач уже пробивался сквозь толпу. Стас орал на кого-то. Аня плакала в голос. Филипп держал её за плечи.
А я лежала в кубиках, смотрела на Олега и почему-то улыбалась.
— Ты похож на котёнка, — сказала я.
— Что? — не понял он.
— Когда волнуешься. Как котёнок.
Он не засмеялся. Но его пальцы сжали мои ещё крепче.
— Дурра, — сказал он. — Какая же ты дура, Кокорина.
— Знаю, — прошептала я и провалилась в темноту.
Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Вечность.
Темнота была густой и тяжёлой, как одеяло, которое накинули на голову и не снимают. Иногда я слышала голоса — откуда-то издалека, как будто люди говорили под водой. Слова не складывались в смысл, только интонации. Кто-то звал. Кто-то плакал. Кто-то ругался. Я пыталась открыть глаза, но веки не слушались. Тело стало чужим — тяжёлым, неподъёмным, как мешок с песком.
Потом была боль. Не резкая — тупая, пульсирующая, где-то в затылке. Она приходила волнами: накатит, отступит, накатит снова. Я лежала и считала эти волны. Одна. Две. Три. На десятой я перестала считать.
Где-то на краю сознания я чувствовала, что меня куда-то несут. Чьи-то руки — под спиной, под ногами. Голова запрокинута назад, и от этого боль становилась сильнее. Я хотела сказать: «Осторожнее», — но не смогла. Только простонала, наверное. Потому что руки сразу стали нежнее.
— Спи, — сказал кто-то рядом. Голос знакомый. Тёплый. — Спи, мы рядом.
Я провалилась снова.
---
Следующее воспоминание — яркий свет. Белый, холодный, как в больнице. И запах — стерильный, резкий, чужой. Я лежала на чём-то жёстком. Вокруг были люди в белых халатах.
— Реакция есть, зрачки реагируют, — сказал кто-то.
— Девочка, ты меня слышишь?
Я хотела кивнуть, но голова не двигалась. Только моргнула.
— Слышит. Хорошо. Давайте аккуратно на каталку.
Меня перекладывали. Осторожно, бережно, но каждое движение отзывалось тупой болью в затылке. Я закусила губу, чтобы не закричать.
— Голову фиксируем. Везите в машину, в Минводы, в травматологию. Быстро.
Машина. Значит, едем куда-то. Я открыла глаза — на секунду, чтобы понять, где я. Белый потолок, лампы, лица. Среди белых халатов мелькнуло знакомое — зелёная ветровка. Стас.
— Стас, — прошептала я.
— Я здесь, — он взял меня за руку. Его ладонь была горячей и немного дрожала. — Я рядом. Всё будет хорошо.
— Голова болит...
— Знаю. Сейчас врачи тебе помогут. Ты только не засыпай, ладно? Поговори со мной.
Я попыталась. Слова путались, мысли разбегались. Я хотела спросить про ребят, но вместо этого сказала:
— Аня плакала?
— Плакала, — тихо ответил Стас. — Она в коридоре, ждёт. Олег тоже.
— Он злой?
— Нет, он... он просто испугался. Мы все испугались.
Я хотела улыбнуться, но губы не слушались.
— Я же говорила, что упаду, — прошептала я. — Опозорю фамилию.
— Заткнись, — сказал Стас, и в его голосе вдруг появилась та знакомая братская грубость. — Ты никого не опозорила. Ты просто дура, которая не умеет падать правильно.
— Этому не учат.
— Этому надо учить. Ладно, молчи. Побереги силы.
Я замолчала. Только чувствовала, как машина едет, как колеса стучат по асфальту. Стас не отпускал мою руку. И это было главным.
---
В больнице меня встретили быстро. Очередей не было — скорая, экстренная госпитализация. Меня катили на каталке по длинным коридорам, и я смотрела в потолок — плитки, лампы, вентиляция. Скучно. Больно. Страшно.
— КТ сейчас сделаем, — сказал врач. — Ничего страшного, просто проверим.
КТ. Я знала, что это такое — огромный белый аппарат, куда заезжаешь и лежишь неподвижно, пока он тебя сканирует. Мне помогли перелечь. Голову зафиксировали, чтобы не вертела.
— Лежи смирно, девочка. Не бойся.
Я не боялась. Я вообще ничего не чувствовала — только усталость.
Аппарат загудел. Я закрыла глаза.
---
Дальше была палата. Отдельная, с одной кроватью, с окном, за которым темнело небо. Рядом — сиделка, женщина лет пятидесяти, с добрым лицом и усталыми глазами.
— Врач придёт через час, — сказала она. — А пока отдыхай. Голова болит?
— Болит.
— Лекарство дали, скоро пройдёт.
Я кивнула. Кивок отозвался болью.
— Ногу не чувствую, — сказала я. — Левую.
— Это от удара, — спокойно ответила сиделка. — Временное. Когда отёк спадет, всё вернётся.
— А если нет?
— Вернётся, — повторила она твёрдо. — Ты молодая, сильная. Всё заживёт.
Я не ответила. Смотрела в окно. Там, за стеклом, горел одинокий фонарь, и вокруг него кружили мелкие мошки. Тишина. Только редкие шаги в коридоре и мой собственный пульс — в висках, гулкий и ровный.
Я лежала и думала. О том, что сезон закончился. Не так, как я хотела. О том, что я снова упала — теперь по-настоящему страшно. О том, что Аня плакала. О том, что Олег держал меня за руку и сказал, что я дура. И что это прозвучало как признание.
Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. В дверь постучали.
— Можно?
Я повернула голову — медленно, осторожно. В дверном проёме стояла Аня. За ней — Филипп. А за Филиппом, в полутьме коридора — Олег.
— Пустите, — попросила я сиделку.
Та нехотя кивнула и вышла. Аня подбежала к кровати, упала на колени и обняла меня за плечи — так крепко, что я чуть не задохнулась.
— Дура, — прошептала она в моё плечо. — Какая же ты дура.
— Это я уже слышала, — сказала я.
— Повторю ещё раз. Дура.
— Присаживайтесь, — сказала я, глядя на Филиппа и Олега.
Филипп сел на стул у окна. Олег остался стоять — прислонился к стене, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня. В его глазах была такая смесь — страх, облегчение, гнев, нежность — что я не смогла выдержать и отвела взгляд.
— Вы как узнали? — спросила я.
— Стас позвонил, — ответил Филипп. — Сказал, что ты в больнице, что КТ сделали, что шишки нет, но сотрясение.
— И ты сразу приехали?
— А ты сомневалась?
Я не сомневалась. Но было приятно услышать.
Олег молчал. Просто стоял и смотрел. Через минуту он подошёл к кровати, осторожно отодвинул Аню в сторону и сел на край. Взял мою руку. Ту самую, которую держал в кубиках.
— Как ты? — спросил он тихо.
— Жива, — ответила я.
— Это я уже понял. Как голова?
— Болит. И ногу не чувствую.
— Пройдёт.
— Ты врач?
— Нет. Но я в тебя верю.
Я посмотрела на него. Он — на меня.
— Ты испугался? — спросила я.
— Да, — сказал он без паузы. И добавил: — Очень.
— Прокудины не боятся.
— Прокудины — люди. И я испугался, что ты... — он не договорил.
— Умерла? — спросила я прямо.
— Не произноси это слово, — сказал он жёстко.
Я замолчала. Аня всхлипнула где-то за спиной. Филипп положил руку ей на плечо.
— Я в порядке, — сказала я всем троим. — Честно. Немного больно, немного страшно, но в целом — жива.
— Лучше бы ты не падала, — сказал Олег.
— Лучше бы трасса была мягче, — ответила я.
Он усмехнулся — первый раз за вечер. Устало, но искренне.
— Дура, — сказал он.
— Я знаю.
Мы сидели вчетвером в маленькой палате. За окном темнело, фонарь горел всё так же одиноко. Где-то далеко слышались голоса — другие пациенты, другие судьбы. А мы были здесь. Вместе.
— Ребят, — сказала я. — А что с закрытием сезона? Фуршет, музыка?
— Всё отменили, — ответил Филипп. — Когда ты упала, организаторы остановили шоу.
— Из-за меня?
— Из-за тебя, — сказал Олег. — Но это не твоя вина.
— Я знаю. Но всё равно неприятно.
— Не переживай, — Аня вытерла глаза. — Мы устроим своё закрытие. В номере. С чипсами и ужастиками.
— Ужастики я теперь не могу, — сказала я. — Моя жизнь — ужастик.
Аня засмеялась сквозь слёзы. Филипп улыбнулся. Олег сжал мою руку.
— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день.
— А вы?
— Мы будем рядом.
Я закрыла глаза. Чувствовала его пальцы — переплетённые с моими. Чувствовала тепло Ани, которая положила голову на край кровати. Чувствовала присутствие Филиппа — тихое, надёжное.
Впервые за этот долгий день я почувствовала себя в безопасности.
— Олег? — прошептала я, уже засыпая.
— М?
— Ты правда испугался?
— Правда.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Кокорина.
Я уснула с его рукой в своей. И мне ничего не снилось. Только тишина. И покой.