5
Утро.
Свет в комнату пробивался робко — сквозь тонкие бежевые шторы, которые вчера забыли задёрнуть до конца. Он был не ярким, а каким-то молочным, размытым, будто кто-то разбавил краски водой. Где-то за окном чирикали птицы, но их голоса доносились приглушённо, через стекло и раму, как радио на соседней улице. В коридоре иногда кто-то проходил — мягкие шаги, звук закрывающейся двери, голоса, которые сразу же тонули в тишине.
Я проснулась первой.
Веки были тяжёлыми — хотелось ещё полежать, ни о чём не думать, просто смотреть в потолок и дышать. Но что-то внутри уже включилось, какая-то утренняя чуткость, которая не даёт уснуть, когда в комнате не одна. Я повернула голову.
Я и Олег лежали на моей кровати.
Он уснул поверх одеяла, даже не накрывшись. Его рука свешивалась с края, почти касаясь пола. Волосы растрепались — русые пряди падали на лоб, и во сне он иногда морщился, будто ему мешали. Дышал ровно, спокойно, без храпа, просто — тихо и размеренно. Одна нога свесилась с кровати, кроссовок он так и не снял вчера, и это выглядело смешно — спать в кроссовках. Как человек, который готов бежать в любую секунду.
Аня и Фил лежали на Аниной кровати.
Они устроились по-другому. Филипп прислонился спиной к стене, так и не лёг до конца — его голова была запрокинута, рот приоткрыт, и это делало его похожим на маленького ребёнка, который уснул за игрой в приставку. Аня свернулась калачиком на его плече, поджав колени к животу, укрывшись краем одеяла, которое почти всё сползло на пол. Её светлые волосы рассыпались по подушке — такие тонкие, почти прозрачные на утреннем свету. Она что-то бормотала во сне, тихо-тихо, как котёнок, когда ему снится молоко.
Я села на кровати.
Старалась двигаться медленно, чтобы не разбудить Олега. Пол под ногами был прохладным — я пошевелила пальцами, привыкая. Оглядела комнату. Вчерашние кружки с чаем стояли на тумбочке — в одной осталось на донышке, за ночь заварка превратилась в тёмную, почти чёрную жижу. Пачка чипсов валялась на полу, смятая и пустая, рядом — несколько крошек, которые кто-то обязательно затопчет в ковёр. Телефон Филиппа лежал экраном вниз, тихо вибрировал от уведомлений, которые никто не читал.
В комнате пахло сном и немного — дешёвым шампунем из душа, который Аня вчера разбрызгала, когда мыла голову. Знакомый запах. Уютный.
Я посмотрела на Олега. Он пошевелился. Нахмурился во сне, вздохнул — и открыл глаза.
Сначала он просто смотрел в потолок. Потом повернул голову, нашёл меня взглядом. В его глазах было то самое утреннее непонимание — где я, почему я здесь, что происходит. Потом он вспомнил. Улыбнулся — одной половиной рта, сонно, лениво, как кот, который решил, что его погладят, но не уверен, хочет ли он этого.
— Ты чего не спишь? — спросил он. Голос хриплый, с низкими нотками, которых днём не слышно.
— Выспалась, — ответила я шёпотом.
— Который час?
— Не знаю. Раннее утро.
Он потёр лицо ладонью, провёл рукой по волосам — они встали дыбом, и он стал похож на ёжика. У меня вырвалась улыбка.
— Что смешного? — спросил он.
— У тебя причёска.
— Какая есть, — он вздохнул и сел на кровати, свесив ноги на пол. Кроссовки. Точно. Я чуть не засмеялась вслух.
— Ты в кроссовках спал, — сказала я.
— И что?
— Ты странный, Прокудин.
— А ты во всём видишь проблемы, Кокорина.
Мы замолчали. На кровати напротив Аня перевернулась на другой бок, рукой задела лицо Филиппа, тот всхрапнул — громко, неожиданно — и тут же проснулся сам от собственного храпа. Аня хихикнула, не открывая глаз.
— Ты храпишь, — сказала она сонным голосом.
— Неправда, — пробормотал Филипп, натягивая одеяло на голову.
— Правда. Я слышала.
— Тебе приснилось.
— Мне не приснилось. Олег, он храпел?
Олег посмотрел на Филиппа, на Аню, потом на меня.
— Не заметил, — сказал он нейтрально.
— Ты врёшь, — Аня наконец открыла глаза и села на кровати, кутаясь в одеяло как в кокон. — Вы все врёте. Я знаю, что слышала.
— Может, это ты храпела? — предположил Филипп из-под одеяла.
— Я не храплю! — возмутилась Аня.
— Все храпят, — философски заметил Олег. — Просто не все признаются.
— Ника, скажи им, что я не храплю! — Аня посмотрела на меня умоляющими глазами.
— Ты не храпишь, — послушно сказала я.
— Вот! — Аня победно подняла палец. — Слышали? А теперь вставайте, мы теряем утро! У нас тикток не снят, у нас настроение не зафиксировано, у нас...
— У нас ничего нет, — перебил Филипп, вылезая из-под одеяла. — У нас есть только желание поспать ещё часа три.
— А у нас есть идея! — Аня посмотрела на меня. — Ника, ты со мной?
Я пожала плечами. Аня уже спрыгнула с кровати, нашла свой телефон на полу, подключила к зарядке и включила камеру.
— Давай, быстренько. Мы красивые, утро, свет волшебный. Без сложных движений, просто «проснулись и тусим».
Мы с Аней встали перед окном. Свет падал действительно красиво — мягкий, золотистый. Аня прижалась щекой к моему плечу, включила запись и зашептала в объектив:
— Доброе утро, наши зайки. Мы тут только проснулись, ещё не умывались, не расчёсывались, но мы с Никой такие красивые, что не нуждаемся в искусственных прибамбасах. Правда, Ника?
— Правда, — сказала я в камеру и улыбнулась.
Олег и Филипп сидели на кроватях и смотрели на нас с одинаковым выражением — смесь умиления и недоумения.
— Вы всегда такие бодрые по утрам? — спросил Филипп.
— Всегда, — ответила Аня, не поворачиваясь. — А вы всегда такие сонные?
— Всегда, — ответил за себя и за Олега Филипп.
Аня записала ещё пару дублей — сидя на подоконнике, потом лёжа на кровати среди подушек, потом делая вид, что пьёт вчерашний холодный чай. Я участвовала, но больше наблюдала. Мне нравилось смотреть, как Аня работает с камерой — легко, естественно, будто она всю жизнь только этим и занималась.
— Всё, — сказала она, выключая запись. — Загружу сегодня вечером. Подписчики будут счастливы.
Мы сели на кровати вчетвером. Аня на своей — рядом с Филиппом, я на своей — рядом с Олегом. Между кроватями было расстояние — полметра, не больше, но оно чувствовалось. Какая-то невидимая граница, которую никто не решался пересечь.
— Слушайте, — сказала Аня, обводя комнату задумчивым взглядом. — А давайте...
Она замолчала. Я посмотрела на неё.
— Что?
— Нам нужно, чтобы у нас была одна большая кровать.
Я подняла бровь. Филипп поперхнулся воздухом. Олег замер.
— Одна большая кровать? — переспросила я.
— Да! — Аня вскочила на ноги, заходила по комнате. — Вы посмотрите: сейчас у нас две маленькие кровати. Мы спим вчетвером — ну, ладно, уснули вчетвером случайно. Это же неудобно! Олег вон ногу свесил, Фил вообще на стенке спал, как паук. Если мы соединим кровати — будет огромное пространство! Можно спать поперёк, можно валяться, можно подушки горой накидать...
— Ты серьёзно? — спросил Филипп, глядя на неё с таким выражением, будто она предложила поджечь комнату.
— Абсолютно! — Аня остановилась, уперев руки в бока. — Ника, поддержи меня!
Я посмотрела на свою кровать. Потом на Анину. Потом на лица мальчиков. Олег смотрел на меня, как будто ждал, что я скажу что-то разумное.
— А что, — сказала я медленно. — Идея не самая плохая.
— Ника! — Филипп схватился за голову.
— Послушайте, — я встала с кровати и подошла к Ане. — У нас есть ещё почти две недели. Две недели мы будем торчать в этом номере. Спать по отдельности — скучно. А если мы сдвинем кровати — у нас будет общее место. Можно будет смотреть фильмы, играть в игры, болтать ночами...
— Вы чокнутые, — сказал Олег, но в его голосе не было злости. Скорее удивление пополам с усталостью.
— Мы креативные, — поправила Аня. — Так что, мальчики, помогайте.
— Нам же за это будет, — начал Филипп. — Организаторы увидят...
— А мы скажем, что так было, — отмахнулась Аня. — Что кровати разъехались сами. От ветра.
— В комнате нет ветра, — заметил Олег.
— Будет, — уверенно сказала Аня. — Я намахаю.
Филипп вздохнул. Посмотрел на Олега. Олег посмотрел на Филиппа. Со стороны это выглядело как безмолвный разговор двух людей, которые уже поняли, что спорить бесполезно.
— Ладно, — сказал Олег, вставая с кровати. — Но если нас спалят — ты будешь объясняться, Седова.
— Договорились, — Аня радостно хлопнула в ладоши.
Мы начали перестановку.
Первым делом скинули подушки и одеяла на пол — кучей, разноцветной, мягкой. Моё одеяло было серым, Анино — розовым, с какими-то цветами. Подушки — четыре штуки, все разные: одна пуховая, две синтепоновых, одна совсем маленькая, декоративная, с надписью «Моё счастье».
— Кто принёс эту? — спросил Филипп, показывая на маленькую подушку.
— Я, — призналась Аня. — Она милая.
— Она бесполезная.
— Зато милая.
Мы отодвинули тумбочку, которая стояла между кроватями. Она оказалась тяжёлой — внутри, наверное, лежали какие-то запасные одеяла или что-то ещё. Я схватилась за один край, Олег за другой. Мы подняли её одновременно, поставили в угол.
— Раз, два, взяли, — скомандовала Аня, и мы сдвинули кровати.
Сначала я думала, что будет щель. Что они не совпадут по высоте, или между ними останется зазор, куда будут проваливаться телефоны и пульты от телевизора. Но нет. Кровати встали идеально — стык в стык, как будто их проектировали для этого.
— Смотрите, — сказала Аня, показывая на матрасы. — Они же одного цвета. Это судьба.
— Это стандартная гостиничная комплектация, — заметил Олег.
— Не порти магию, Прокудин.
Мы застелили всё вместе. Сначала простыни — я натягивала с одной стороны, Филипп с другой, Аня командовала, а Олег просто стоял и смотрел, но когда нужно было поправить угол, подошёл и помог. Потом одеяла — серое и розовое, мы положили их рядом. Потом подушки — все четыре в ряд, как солдаты.
— А где будем спать? — спросил Филипп, когда всё было готово.
— Как где, — Аня развела руками. — Где захотим! Это свободная территория. Нет твоей и моей стороны. Есть наша.
Она плюхнулась в центр огромной кровати и раскинула руки в стороны.
— Идите сюда! — позвала она.
Филипп сел рядом — осторожно, как будто кровать могла провалиться. Олег лёг на край, положив руки под голову. Я устроилась рядом с Аней, поджав ноги.
— Классно, — сказала я.
— Да, — согласился Филипп. — Только теперь у нас нет столика между кроватями.
— А зачем он нам? — Аня приподнялась на локте. — Чай будем пить на полу. Как нормальные люди.
— Мы ненормальные, — вздохнул Олег.
— Нормальные, — возразила Аня. — Мы просто весёлые. Это разные вещи.
Я лежала на спине и смотрела в потолок. Огромная кровать под нами казалась маленьким островом посреди большой комнаты. На этом острове было тесно — локти касались локтей, колени иногда стукались. Но это было хорошо. По-домашнему.
— Слушайте, — сказала я, когда все замолчали. — А кто будет убирать эту кровать каждое утро?
Тишина. Потом Аня сказала:
— Добровольцев нет?
— Нет, — ответили Филипп и Олег одновременно.
— Тогда будем оставлять как есть, — решила Аня. — Это теперь не кровать. Это зона отдыха. Зону отдыха не убирают. Такой закон.
— Какой закон? — спросил Филипп.
— Наш, внутренний, — Аня подняла палец к потолку. — Закон 407-й комнаты. Пункт первый: большая кровать не разбирается. Пункт второй: чипсы разрешены только на полу. Пункт третий: жаловаться запрещено под страхом смерти.
— Смерти? — переспросил Олег.
— Образно, — улыбнулась Аня.
Олег покачал головой, но улыбнулся. Филипп вздохнул и потянулся за телефоном. Аня легла обратно, положив голову на моё плечо.
— Хорошее утро, — сказала она тихо.
— Хорошее, — согласилась я.
Я повернула голову. Олег лежал на краю, смотрел в потолок, но когда я посмотрела на него, он перевёл взгляд на меня.
— Ты как? — спросил он тихо, чтобы Аня с Филиппом не слышали.
— Нормально, — ответила я.
— Правда?
— Правда.
Он кивнул и снова уставился в потолок.
Мы лежали вчетвером на огромной кровати, смотрели, как солнечный свет ползёт по стене, и молчали. Птицы за окном уже не чирикали — они куда-то улетели, или просто устали. В коридоре снова стало тихо. Только иногда проезжала тележка уборщицы — далёкий звук колёсиков по линолеуму.
— Ребят, — сказала я. — А завтрак?
Все оживились.
— Точно! — Аня села. — Там же блинчики.
— Опять блинчики? — Филипп скривился.
— А что не так с блинчиками?
— Они кончаются.
— Вот поэтому нам надо идти сейчас, пока не кончились, — Аня спрыгнула с кровати и начала искать свои тапки.
Олег встал, потянулся, хрустнул спиной. Филипп лениво поднялся, потирая затекшую шею. Я осталась лежать ещё на секунду — просто чтобы запомнить этот момент. Утро. Большая кровать. Люди, с которыми почему-то не страшно.
— Ника, вставай! — крикнула Аня из коридора. — Там очередь будет!
— Иду, — сказала я и поднялась.
Мы вышли в коридор. Я закрыла дверь, проверила, захлопнулась ли. Сквозь щель увидела нашу огромную кровать — серое и розовое одеяла, подушки в ряд, кучу свободного места.
Улыбнулась.
Хорошее утро. Лучшее за последние дни.
Мы спустились в столовую.
Лифт ехал медленно, как всегда по утрам — будто тоже не выспался и не хотел никуда торопиться. Аня всю дорогу поправляла свои пучки, Филипп зевал в кулак, а Олег стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Я смотрела на номер этажа, который загорался то 2, то 3, и думала о том, как странно — просыпаться вчетвером на одной кровати и идти завтракать вместе, будто мы делаем это уже много лет.
Двери открылись. Мы вышли в холл, прошли мимо ресепшн, где та же девушка в бейдже «Администратор» улыбнулась нам так, будто знала что-то, чего не знали мы. Аня улыбнулась в ответ, Филипп кивнул, Олег не заметил, я сделала вид, что рассматриваю вазу с цветами.
Столовая встретила нас запахами. Кофе — горьким, густым, наверное, только что сварили новую партию. Ванили — из выпечки, которая ещё не остыла. И ещё чем-то сладким, неуловимым, от чего хотелось закрыть глаза и просто стоять и вдыхать.
Мы взяли подносы. Металлические, холодные, с лёгкими царапинами на поверхности. Аня потащила меня к раздаче первой, мальчики пошли за нами.
— Сегодня буду брать с вишней, — сказала Аня, прищурившись разглядывая тарелки через стекло. — И со сгущёнкой. И с шоколадом. Третий — с сыром, потому что я себя обманываю, что это полезно.
— Три блинчика — это много, — заметил Филипп.
— Это завтрак, Фил. Я танцую. Мне нужно топливо.
— Топливо — это гречка.
— Гречка — это скучно, — Аня взяла тарелку и начала складывать блины один на один. — А блины — это радость.
Каждый взял по три блинчика. С разными наполнителями и разными напитками.
Филипп взял с мясом, с сыром и с вареньем. Сказал, что мясо — для силы, сыр — для настроения, а варенье — для сладкой жизни. Аня засмеялась и сказала, что он дурак, но посмотрела на него с такой теплотой, что я отвела взгляд.
Аня взяла вишню, сгущёнку, шоколад и сыр — четыре, не три, но никто не считал. Напитки — латте с сиропом, высокий стакан, полный пенки и корицы сверху.
Олег взял три блинчика. На удивление.
— Ты же не ешь сладкое, — сказала я, глядя, как он кладёт на тарелку блины с творогом, с яблоком и — о боже — с шоколадной пастой.
— Сегодня ем, — ответил он без пояснений.
Я взяла блины с творогом и обычный чёрный чай с мятой. Нашла свою любимую кружку — белую, с трещинкой на ручке, которую никто другой не брал, потому что она «неудобная». Но я любила её за то, что чай в ней остывал ровно за семь минут — идеальное время, чтобы выпить, не обжигаясь и не дожидаясь вечности.
Мы сели за тот же столик. Дальний, у окна, который стал уже нашим. Не по договорённости — просто каждый раз ноги сами несли туда, будто другие столы были чужими, неприветливыми, слишком близкими к раздаче или слишком далёкими от света.
За окном было утро. Солнце уже поднялось, но не высоко — оно висело где-то на уровне второго этажа, и лучи падали на стол полосами, проходя через жалюзи. На деревянной поверхности рисовались жёлто-белые линии, полоски, будто кто-то раскрасил стол в полосатого зебру.
Мы сидели и кушали.
Аня макала блин с вишней в сгущёнку и что-то мычала от удовольствия, закрывая глаза. Филипп ел аккуратно, но быстро, иногда поглядывая на Аню и улыбаясь. Олег отрезал кусочек от блинчика с творогом, поднёс ко рту, прожевал медленно, будто пробовал впервые в жизни.
— Ну как? — спросила Аня с набитым ртом.
Олег пожал плечами:
— Нормально.
— «Нормально» — это не ответ, — сказал Филипп. — Это отмазка.
— Нормально — это нормально, — ответил Олег и отпил свой чай.
Я пила свой — с мятой, тёплый, с лёгким привкусом трав. Смотрела, как Аня спорит с Олегом о том, можно ли считать блинчики полноценной едой. Как Филипп вытирает салфеткой пятно варенья на своей футболке и вздыхает. Как солнце ползёт по столу, по тарелкам, по нашим рукам.
И вдруг.
— Ник, ты вкуснее готовишь, — сказали хором Олег, Аня и Филипп.
Я замерла с кружкой в руке.
Повернулась. Посмотрела на них — трое, с полными ртами, с блинами на тарелках, с одинаковыми выражениями на лицах. У Ани — широкая улыбка, у Филиппа — серьёзный кивок, у Олега — та самая улыбка котёнка с когтями, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.
— Вы серьёзно? — спросила я.
— Абсолютно, — сказал Филипп. — Эти — нормальные. А твои — как у бабушки. Бабушкины блины — лучшие.
— У меня нет бабушки, — ответила я.
— Тогда у мамы.
— Мама не готовит блины.
— Тогда у тебя, — подвёл итог Олег. — Просто прими комплимент, Кокорина.
— Я приняла, — сказала я.
— Не похоже, — он наклонил голову, глядя на меня. — У тебя вид, будто мы тебя оскорбили.
— У меня такой вид, потому что я не выспалась.
— Ты спала до восьми, — напомнила Аня.
— Мало.
— Значит, сегодня ляжем раньше, — сказала Аня. — Фильм посмотрим. На большой кровати. С пледом и чипсами.
— Опять чипсы? — простонал Филипп.
— Опять радость, — поправила Аня.
Я допила чай. Вкус мяты остался на губах, лёгкий, прохладный. Поставила кружку на блюдце. Провела пальцем по трещинке на ручке — этой, белой, с трещинкой. Хорошая кружка.
— Ребят, — сказала я. — Спасибо.
— За что? — спросил Филипп, жуя очередной блин.
— За то, что вы есть.
Аня замерла. Посмотрела на меня долгим взглядом. Потом протянула руку через стол и сжала мои пальцы.
— Никуда мы не денемся, — сказала она тихо. — Ты теперь с нами. Навсегда.
— Навсегда — это громко, — сказал Олег, но в его голосе не было привычной колкости.
— А я громкая, — отрезала Аня. — Привыкайте.
Филипп засмеялся. Олег покачал головой. Я выдохнула.
Мы сидели за столиком у окна. Солнце уже поднялось выше — теперь оно светило прямо в лицо, и приходилось щуриться. На подоконнике сидел голубь, один, с взъерошенными перьями, смотрел на нас и, кажется, завидовал.
— Слушайте, — сказал Филипп, доедая последний блин. — А мы сегодня тренируемся?
— У нас выходной, — напомнила Аня.
— Я знаю. Но может, пойдём в зал? Побросаем мяч, разомнёмся?
— Ты хочешь в зал? — удивился Олег.
— Хочу, — признался Филипп. — Не могу сидеть без движения. С утра уже тянет.
— У тебя зависимость, — сказал Олег.
— У меня здоровый образ жизни.
— Это одно и то же.
— Пойдём? — Аня посмотрела на меня.
— Пойдём, — сказала я.
— Тогда доедайте быстрее, — Аня уже вставала из-за стола. — А то зал займут другие.
— Дай хотя бы чай допить, — взмолился Филипп.
— Пей быстрее.
Он вздохнул, отхлебнул большой глоток и обжёгся. Аня засмеялась и потрепала его по голове, как маленького.
Олег встал, взял поднос, на котором остались крошки и пустая кружка. Я — свой, с блюдцем, трещинкой и мятной заваркой на дне.
— Кокорина, — сказал Олег, когда мы шли к стойке с грязной посудой.
— Что?
— Ты сегодня спокойная.
— А какой я должна быть?
— Не знаю. Вчера была... другая.
— Вчера был финал. Я упала.
— Я помню.
— Сегодня — утро. Солнце светит. И блинчики вкусные. Чего мне волноваться?
Олег поставил поднос на стойку. Повернулся ко мне. Посмотрел в глаза — долго, внимательно, так, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Рад, что тебе лучше, — сказал он.
— Спасибо, — ответила я.
— Пойдём. Аня уже в дверях.
Он пошёл вперёд. Я за ним.
Аня и Филипп ждали нас у выхода. Аня крутилась на месте, напевая что-то себе под нос, Филипп проверял уведомления на телефоне. Когда мы подошли, Аня схватила меня за руку и потащила на улицу.
Свет ударил в глаза — яркий, белый, почти летний. Пахло травой и асфальтом, нагретым за те несколько часов, что солнце стояло в небе.
— Ну что, команда, — сказала Аня, остановившись на крыльце. — Сегодня мы будем потеть, смеяться и, возможно, плакать от счастья. Все согласны?
— Согласны, — сказал Филипп.
— Да, боже, пойдём уже, — сказал Олег.
Я молчала. Просто стояла и смотрела на них — трое человек, с которыми утро превратилось в подарок. С которыми даже просто блинчики у окна казались чем-то большим.
— Ника? — окликнула Аня.
— Иду, — сказала я и улыбнулась.
Мы пошли в сторону спортзала, вчетвером, по той же дорожке, что вчера вели к магазину. Только сейчас было утро, и солнце, и голубь на крыше, и лёгкий ветер, который путал волосы и заставлял улыбаться без причины.
Хороший день.
Лучше вчерашнего.
Весь день я решила провести в номере, а ребята в зале.
Я не хотела идти. Не потому что ленилась — просто внутри было то самое состояние, когда хочется побыть одной. Не от грусти, нет. От перегрузки. Вчерашний финал, падение, слёзы, разговор со Стасом, потом чай ночью, потом утро вчетвером на одной кровати, потом завтрак, потом провожать их в зал. Слишком много. Слишком ярко. Мне нужно было выдохнуть.
— Ты точно не пойдёшь? — спросила Аня, стоя в дверях с бутылкой воды в руке.
— Точно, — ответила я, уже лёжа на кровати с телефоном.
— Мы без тебя соскучимся, — сказал Филипп, завязывая шнурки.
— Я без вас — нет, — пошутила я, но вышло не очень смешно.
Олег ничего не сказал. Просто посмотрел на меня через плечо, когда выходил, и кивнул. Молча. Как бы говоря: «Я понял, отдыхай, мы ненадолго».
Дверь закрылась. Гулко. Щёлкнул замок.
И наступила тишина.
Такая полная, густая, какая бывает только в отелях, когда выключаешь кондиционер и замираешь. Ни телевизора, ни голосов в коридоре, только редкие шаги за стеной и гудение холодильника, который включается сам по себе без спроса.
Я осталась одна.
Осмотрела комнату. Две кровати, сдвинутые в одну большую — наше вчерашнее творчество. Простыни сбились — серое и розовое одеяла лежали вперемешку, подушки разъехались кто куда, одна даже упала на пол и застыла у тумбочки, как потерявшийся щенок.
Я встала.
Потянулась. Хрустнула спиной. Поправила футболку, которая задралась во сне, и принялась за дело.
Я переставила кровать и положила подушки так, чтобы всё было удобно.
Сначала я просто хотела заправить постель. Но потом поняла: если я буду здесь валяться весь день, нужно сделать это пространство своим. Уютным. Таким, в котором хочется лежать и не вставать часами.
Я сдвинула кровати ещё плотнее. Убрала щель между матрасами — ту самую, которая была с утра, но никто не заметил. Расправила простыни, натянула их по углам, как учила мама. Серое одеяло положила слева — моя сторона. Розовое — справа, Анина.
Потом подушки.
Две большие — к стене, чтобы можно было прислониться и смотреть телефон. Одну среднюю — в центр, как подлокотник. Маленькую, декоративную, с надписью «Моё счастье», поставила на край, потому что она красивая, но бесполезная, как выразился Филипп.
Я отошла. Посмотрела.
Хорошо. Не идеально, но хорошо.
Потом добавила свитер — свой, серый, мягкий — положила его в ноги, чтобы можно было укутаться, если замёрзнуть. Потом бутылку с лимонной водой поставила на тумбочку. Потом зарядку протянула к кровати, чтобы телефон не упал на пол, как вчера.
Теперь можно.
Я рухнула на кровать — небрежно, со всего маху, как падают в сугроб. Пружины скрипнули, подушки подпрыгнули. Я уткнулась лицом в ту самую декоративную подушку — она пахла Аниными духами и немного — стиральным порошком.
Я валялась и смотрела Тик Ток.
Телефон грелся в руках, экран светил в лицо — я убавила яркость до минимума, чтобы глаза не болели. Листала ленту. Собаки, танцы, мемы, кто-то упал на скользком полу, кто-то готовит пасту, кто-то плачет и говорит, что жизнь несправедлива.
Обычный Тик Ток. Мир, в котором всё просто.
А потом я увидела.
Сегодня вышла серия с нашей категорией.
Я не знала, что она выйдет так быстро. Думала, через неделю, через две. Но нет. Монтажёры работали ночами, резали кадры, накладывали музыку, делали титры — и вот результат. Наша возрастная категория. Наши лица. Наше падение и наша победа.
Я замерла.
Пролистала дальше — и поплыло.
В Тик Токе было много эдитов. О том, как выиграл Олег. О том, как я упала в кубики. О том, как Стас отказался от судейства и стоял у трибуны с Валерией. О том, как Аня плакала после полуфинала, и как Филипп её обнимал.
Но больше всего было про нас с Олегом.
Якобы влюблённые взгляды Олега на меня и наоборот.
Кто-то нарезал кадры — крупные планы, замедленные повторы, музыкальные нарезки под лиричные песни. Там, где я смотрела на него на старте. Там, где он смотрел на меня, когда я бежала трассу. Там, где он протягивал руку в кубиках.
«Они встречаются???» — спрашивали в комментариях.
«Прокудин влюблён в Кокорину, это факт».
«Посмотрите, как он на неё смотрит в 2:34».
«Было бы мило, если бы они стали парой».
«Они враги? Они любят друг друга? Я не понимаю».
«Кто она вообще, эта Кокорина? Сестра судьи?»
«Она крутая, хоть и упала».
«Она вторая в стране, вообще-то».
«У них химия».
«ХИМИЯ».
Я пролистала, наверное, сотню видео. Некоторые были милыми. Некоторые — смешными. Некоторые — до невозможности неловкими, потому что авторы вырывали кадры из контекста и додумывали то, чего не было.
Или было.
Я не знала.
Я не знала, были ли те взгляды «влюблёнными». Я смотрела на Олега, потому что он был рядом. Потому что он был сильным. Потому что без него было бы страшнее. Но любовь? В пятнадцать лет? На съёмках?
Я отложила телефон. Полежала минуту, глядя в потолок. Потом снова взяла.
Прокрутила ещё.
Аня с Филиппом. Тоже эдиты. Тоже нарезки. Кто-то назвал их «СедоЛляковы» — Аня прочитала бы это вслух и засмеялась. Кто-то писал, что они идеальная пара. Кто-то — что они просто друзья. Кто-то — что Аня слишком громкая для такого тихого Филиппа.
Я лайкнула пару видео. Потом пожалела. Потом подумала — да и чёрт с ним, пусть видят.
Я лежала, а потом уснула.
Телефон выпал из рук, приземлился на подушку — экраном вниз, чтобы не светить. В комнате стало тихо-тихо. Кондиционер молчал. Холодильник тоже, наверное, устал жужжать. Только где-то далеко, за стеной, иногда слышались голоса — приглушённые, как радио из соседней квартиры.
Я свернулась калачиком.
Подушки обнимали со всех сторон — мягкие, прохладные. Серое одеяло пахло моим шампунем. Розовое, Анино, было рядом, но я его не трогала — оставила для неё. Декоративная подушка с надписью «Моё счастье» уехала куда-то в ноги.
Я не знаю, сколько проспала. Час. Два. Может, три.
Сон был пустым — без картинок, без снов, просто провал, как в мягкую чёрную яму. Иногда я просыпалась на секунду, слышала шаги в коридоре, переворачивалась на другой бок — и снова проваливалась.
Очнулась я от голосов. Негромких, знакомых.
— Тише, — это Аня. Шёпотом. — Она спит.
— Я ничего не делаю, — это Филипп. Тоже шёпотом.
— Ты топаешь как слон.
— Я не топаю.
— Топаешь.
— прекратите, — это Олег. Обычным голосом, но почему-то приглушённым.
Я не открывала глаза. Я просто слушала. Слово за словом. Голос за голосом. Они вернулись. Вечер. Ребята пришли с тренировки — уставшие, потные, счастливые. Аня, наверное, всю дорогу болтала, пока шли. Филипп слушал и улыбался. Олег молчал и думал о своём.
Они вошли в номер. Увидели меня.
Я лежала на боку, поджав колени к животу, как котёнок, который замёрз и свернулся в клубок. Руки под щекой, волосы разметались по подушке — наверное, страшные, растрёпанные. Серое одеяло сползло на пол, я не укрылась — уснула и забыла. Было прохладно, но я не чувствовала.
Ребята увидели картину: я спала, свернувшись калачиком.
— Милота, — прошептала Аня.
— Не разбудите, — сказал Филипп.
— Я тихо, — ответил Олег.
Я слышала, как они двигались по комнате. Аня скинула кроссовки — они упали на пол с глухим стуком. Филипп что-то положил на тумбочку — ключи, наверное, или телефон. Олег подошёл к окну и задёрнул шторы — свет погас, в комнате стало темно, как ночью.
Потом они тоже решили лечь спать.
Я чувствовала, как кровать прогнулась — сначала с одной стороны, потом с другой. Аня забралась на своё место — справа, на розовое одеяло. Филипп лёг рядом — я слышала, как скрипнули пружины и как он выдохнул, устраиваясь поудобнее. Потом второй край кровати — слева.
Олег.
Он лёг осторожно, стараясь не шуметь. Я чувствовала его тепло даже сквозь одеяло — близко. Ближе, чем утром. Я не знала, специально он выбрал эту сторону или просто другого места не было.
Аня обняла Филиппа.
Я слышала, как она шепнула ему что-то на ухо — одно слово, тихое, неразборчивое, и как он вздохнул в ответ. Потом тишина. Только дыхание — ровное, спокойное, два рядом, два чуть дальше.
А потом Олег обнял меня.
Я не спала. Я уже проснулась в тот момент, когда они вошли, но не подавала виду. Не знаю почему. Может, не хотела нарушать ту тишину, которая возникла, когда они поняли, что я сплю. Может, хотела услышать, что они скажут, когда думают, что я не слышу.
Олег обнял меня.
Сначала просто положил руку поверх одеяла — на талию, осторожно, будто боялся, что я проснусь и оттолкну. Потом придвинулся ближе — я почувствовала тепло его груди через ткань футболки. Он не прижимался, нет. Просто был рядом. Тепло. Надёжно.
Его рука лежала на моём боку, и это было... странно. Непривычно. Но не страшно. И не противно. Просто — тепло.
Я затаила дыхание.
— Олег, — сказала Аня шёпотом из темноты. — Ты обнимаешь её?
— Сплю, — ответил он так же тихо.
— Ты не спишь.
— Сплю.
— Ты её обнимаешь, — повторила Аня. В её голосе улыбка — я слышала.
— Я просто лежу, — сказал Олег. — Тихо. Не шуми.
— Ладно, ладно, молчу, — Аня замолчала на секунду. — Но я всё вижу.
— Ты ничего не видишь. Темно.
— Чую, — она хихикнула. — У меня нюх на романтику.
— Седова, спи, — это уже Филипп, сонный, недовольный.
— И то правда, — Аня зевнула. — Спокойной ночи, мальчики.
— Спокойной, — ответил Филипп.
— Спокойной, — ответил Олег.
Я молчала.
Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя на своём боку его руку. Тёплую. Спокойную. Пальцы не двигались, просто лежали, как застывшие.
Я боялась пошевелиться. Боялась, что он уберёт руку, если поймёт, что я не сплю.
Но мне хотелось открыть глаза. Хотелось повернуться и посмотреть на него — в темноте, когда никто не видит.
Я не открыла.
Осталась лежать — свёрнутая в клубок, с его рукой на боку, под серым одеялом, которое он, наверное, натянул на меня, пока я спала.
И слушала, как он дышит.
Ровно. Тихо. Рядом.
В комнате было темно, тепло, пахло Аниными духами и потом после тренировки, и почему-то это не было противно. Было — по-настоящему. Живо.
Я провалилась в сон снова. Не сразу. Сначала долго слушала, как он дышит, считала вдохи, выдохи, как считают овец, чтобы уснуть.
На двадцать седьмом выдохе я провалилась.
И в последний момент перед сном — на самой грани, где мысли уже не формулируются в слова — я подумала: «Хорошо, что я уснула и не открыла глаза. Потому что если бы я открыла, то, наверное, пришлось бы что-то говорить. А я не знала, что сказать».
Поэтому я спала.
И он спал.
Рука на моём боку никуда не делась.