3
6:47
С пяти утра я на ногах.
В пять я проснулась и аккуратно вышла из номера, чтобы не будить Аню. Сегодня снимают нашу категорию. И внутри всё перевернулось — не то чтобы страх, но какая-то тянущая тревога, которая не даёт сидеть на месте. Когда я волнуюсь, начинаю загружать себя. Мне нужно двигаться. Бежать. Делать что угодно, лишь бы мысли не застревали в одном месте.
Я натянула свои старые чёрные леггинсы и ту же серую толстовку, что была вчера. Наушники в уши, плейлист под названием «не думать» — туда скинуты самые быстрые треки, от которых сердце колотится в такт. Вышла в коридор. Тихо. Никого. Только лампы под потолком горят тусклым светом, и где-то вдалеке возится уборщица.
На улице было ещё темно. Небо не чёрное, но такое глубокое синее, будто кто-то закрасил его акварелью. Прохладно. Пар изо рта, когда дышу. Я сделала глубокий вдох и побежала.
Я бегала вокруг отеля. Круг за кругом. Сначала медленно, разминая затёкшие за ночь ноги. Потом быстрее, чувствуя, как воздух обжигает горло. Я считала круги — первый, второй, третий. Потом сбилась. Дорожка была пустой, только фонари освещали асфальт, и моя тень прыгала рядом, будто подбадривая.
Потом я пошла в магазин за лимонной водой и мятной жевачкой.
Тот же магазин, что и вчера. Та же продавщица с кудряшками, только сейчас она выглядела сонной и пила кофе из большой белой кружки.
— Опять ты, зайка, — сказала она, увидев меня. — Ранняя пташка.
— Бессонница, — соврала я, хотя на самом деле спала хорошо. Просто волнение подняло меня раньше будильника.
— Держи свою воду. Жвачку какую?
— Мятную, две.
— Держи.
Я расплатилась, вышла из магазина, тут же открыла бутылку и сделала несколько глотков. Лимонная кислинка прошлась по языку, и стало чуть легче.
Бегала. Сидела, пила воду. Бегала. И так много раз.
Я присела на ту же лавочку, где вчера мы сидели с Аней. Выпила ещё воды. Пожевала жвачку. Посмотрела на небо — оно начало светлеть, из синего превращаться в серое, а потом в нежно-розовое по краям. Вдох. Выдох. Снова побежала. Два круга. Три. Потом вернулась на лавочку. Снова вода. Снова жвачка. Я не могла успокоиться. Тело двигалось, а мысли всё равно крутились вокруг одного: трассы, камеры, судьи. И Олег. Почему-то Олег.
Я пришла ближе к восьми.
Ноги уже гудели, но внутри стало тише. Волнение никуда не ушло, но оно перестало быть острым — теперь это было что-то тупое, тяжёлое, но привычное. Я шла ко входу в отель, накручивая на палец прядь волос, выбившуюся из хвоста.
У входа я встретила Юру и Стаса.
Они стояли у стеклянных дверей, с чашками кофе в руках, одинаково серьёзные. Юра в чёрной куртке, Стас в своей зелёной ветровке, которую я ненавижу, потому что она слишком яркая для такого раннего утра. Но сегодня она даже не раздражала. Просто была.
Стас заметил меня первым. Поднял бровь, окинул взглядом — мокрые волосы у лица, спортивка, бутылка воды в руке.
— А ты чего в такую рань? — спросил он, отхлебнув кофе.
— Бегала, — коротко ответила я.
— Одна?
— А с кем? Вы дрыхли.
— Мы работали, между прочим, — встрял Юра. Голос у него такой же, как вчера — низкий, без эмоций. Но сегодня в нём мне послышалось что-то другое. Не забота, нет. Наблюдение. — Составляли сетку трасс для вашей категории. Всю ночь не спали почти.
— Я не просила, — сказала я, потом поняла, что прозвучало грубо. Добавила тише: — Но спасибо.
Стас усмехнулся. Юра остался серьёзным.
— Ты готова? — спросил Юра.
Я не сразу поняла, о чём он. Потом дошло. Про съёмки. Про категорию. Про трассу.
— Да, — ответила я.
— Это вопрос на честность, — сказал Юра, прищурившись. — Я не спрашиваю вежливости ради. Ты реально готова?
Я посмотрела на него. Вспомнила пять кругов вокруг отеля. Лимонную воду. Жвачку. Дрожащие руки, которые я прятала в карманы толстовки.
— Я волнуюсь, — призналась я. — Но готова.
Юра кивнул. Один раз. И, кажется, едва заметно улыбнулся. Или мне показалось.
— Иди в номер, отдохни до вечера, — сказал Стас, кладя руку кофе мне на плечо. — Не выматывай себя раньше времени.
— Я нормально, — я сбросила его руку, но без злости.
— Знаю. Потому ты моя сестра. — Он подмигнул. — Давай, топай. И передай своей соседке, чтобы не шумела так в коридорах. Её вчера было слышно на всю гостиницу.
— Это была не Аня, — соврала я. — Это Филипп стучал дверью.
— Передай и ему тоже, — сказал Юра. И добавил: — Олегу скажи, чтобы не забыл размяться перед съёмками. Не как в прошлый раз.
Я хотела спросить, что значит «как в прошлый раз», но не стала. Не моё дело.
— Ладно. Увидимся вечером, — сказала я и направилась к входу.
— Кокорина, — окликнул Юра.
Я обернулась.
— Ты сильная. Я видел твои тренировки. Не дрейфь.
Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула и зашла внутрь.
Лифт ехал медленно. Я смотрела на своё отражение в зеркальной стене — растрёпанная, красные щёки после бега, под глазами круги, которые не скрыть никакой лимонной водой. Но глаза горели. Странно. Я устала, а они горели.
Дверь лифта открылась. Коридор. 405, 406, 407.
Я подошла к нашей двери. Услышала, что Аня уже проснулась — из-за двери доносилась музыка, приглушённая, но весёлая. Кажется, она уже танцевала.
И вдруг соседняя дверь — 408, их с Филиппом номер — приоткрылась.
Оттуда высунулась растрёпанная голова Олега. Сонный, волосы торчат во все стороны, глаза щурятся от света.
— Ты чего в такую рань? — спросил он хриплым со сна голосом.
— Бегала, — ответила я.
— В пять утра?
— А ты откуда знаешь, что в пять?
Олег моргнул. Помолчал.
— Слышал, как ты из номера выходила. Я тогда ещё не спал. Не мог уснуть.
— Волнуешься? — спросила я.
— Может быть, — сказал он и зевнул. — А может, просто решил посмотреть, как ты мимо двери пройдёшь. Типа разведка.
— И что ты разведал?
— Что у тебя красивая походка, когда никто не видит.
Я покраснела. Опять. Он улыбнулся — той своей улыбкой, когда котёнок показывает когти, но гладить всё равно хочется.
— Иди досыпай, Прокудин, — сказала я, открывая свою дверь.
— Уже не усну. Пойду разминаться. Встретимся в столовой.
— Встретимся.
Я зашла в номер. Аня выключила музыку, увидела меня и присвистнула:
— Ничего себе видок. Ты откуда?
— С пробежки.
— В шесть утра?
— С пяти, — поправила я.
— Ты сумасшедшая, Кокорина.
— Я в курсе.
Я сняла кроссовки, бросила их у двери, подошла к своей кровати и рухнула лицом в подушку.
— Аня, — сказала я в ткань.
— М?
— Мы справимся сегодня?
Она не ответила сразу. А потом я услышала, как она подошла, села на край моей кровати и положила руку мне на спину.
— Справимся, — сказала она твёрдо. — Мы с тобой, и мальчики наши. Все вместе. А теперь давай досыпать. До обеда никуда не вставай.
— Ага, — прошептала я.
Закрыла глаза. Уснула почти сразу.
Снилось мне поле, трасса, и чья-то тёплая ладонь, которая поймала мою на последнем препятствии.
Проснулась я около шести вечера. В семь — съёмки. Тревога нарастала с каждой минутой, как тяжёлая волна, которая подкатывает к горлу и не даёт вздохнуть. Я лежала на кровати, смотрела в потолок, и внутри всё дрожало. Не от холода — от страха. Просто, по-настоящему, до дрожи в кончиках пальцев.
Аня уже ушла — она оставила записку на тумбочке: «Я внизу, не опаздывай. Ты крутая, помни это». Я свернула записку в трубочку, положила в карман. Пусть будет.
Я пошла в ванную. Заперла дверь. Села на холодный кафельный пол, прислонилась спиной к стене и скатилась по стенке вниз, обхватив колени руками. И тут из глаз потекли слёзы. Сначала тихо, потом громче, с всхлипами, которые я не могла остановить.
Я боялась. Боялась упасть. Не просто сорваться с препятствия — а рухнуть. Перед камерами, перед судьями, перед зрителями. Боялась, что опозорю фамилию — не свою, а Стаса. Кокориных. Что все, кто смотрит, подумают: «Ну конечно, сестра пришла по блату, а ни на что не способна». Боялась, что может стукнуть паничка во время прохождения. Что ноги станут ватными, дыхание перехватит, и я просто замру посреди трассы, как статуя, а весь зал будет смотреть и ждать, а я не смогу сделать шаг.
Слёзы текли по щекам. Я вытирала их рукавом толстовки, но они не кончались. Я сидела на полу в ванной, маленькая, испуганная, и ненавидела себя за это. Потому что Кокорины не плачут. Потому что я сильная. Потому что я должна.
Но я плакала.
Минуту. Пять. Десять. Потом слёзы кончились. Осталась только пустота и тупая тяжесть в груди.
Немного успокоившись, я сделала лёгкий макияж — только тональный, чтобы скрыть красные пятна на щеках, и тушь, чтобы глаза казались больше. Не для красоты. Для защиты. Чтобы никто не увидел, что я плакала.
Надела короткие велосипедки и широкую футболку. Футболка была белой, мягкой, пахла кондиционером — тем самым, которым пахнет дома мамино бельё. Я сунула ноги в кроссовки, завязала шнурки туго-туго, как люблю. Взяла с тумбочки лимонную воду — уже вторую за сегодня — и вышла в коридор.
Вся наша возрастная категория вышла в зал ожидания.
Там уже было шумно. Участники сидели на скамейках, кто-то разминался, кто-то просто смотрел в одну точку, перебирая в голове трассу. Аня махнула мне рукой — она сидела с Филиппом, они что-то обсуждали шепотом. Олег стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на экран, где транслировали зал. Я подошла к Ане, села рядом.
— Ты плакала? — тихо спросила она, глядя на меня.
— Нет, — соврала я.
— Ника.
— Аня, не сейчас. Пожалуйста.
Она сжала мою руку. Не отпускала до самого вызова.
Начались съёмки. Были слышны голоса ведущих — Романа и Василия. Роман шутил свои дурацкие шутки, как всегда. Что-то про то, что «чем выше скорость, тем быстрее падать», и Василий закатывал глаза, но зрители смеялись. Валерия около трибун стояла с семьями участников и подбадривала во время прохождения. Я видела её на экране — такая собранная, светлая, с микрофоном в руке, она бегала от одного родителя к другому и что-то рассказывала.
Нам в зале показывали всё на большом экране. Один за другим падали. Кто-то на первом же препятствии, кто-то доходил до первого кольца и сразу потом падал в воду. Я сжимала пальцы в кулаки, смотрела и не видела. В голове был только белый шум.
— И к нам сюда сейчас выйдет Вероника Кокорина! — назвал мою фамилию Василий.
Моё сердце заколотило.
Я встала. Ноги слушались плохо, будто я шла по дну бассейна. Аня шепнула: «Давай, Кокорина, ты можешь». Филипп показал большой палец. Олег смотрел на меня из своего угла. Я не обернулась, но чувствовала его взгляд спиной.
Я вышла на старт.
Свет ударил в глаза. Камеры. Толпа. Тишина, которая давит на уши. Я сделала вдох. Выдох. Посмотрела на трассу — высокие стены, верёвки, кольца, вода внизу, холодная и тёмная. Сердце колотилось где-то в горле.
Голос ведущего: «Три. Два. Один».
Я побежала.
Всё плыло. Я не слышала ни Романа, ни Василия, ни криков из зала. Только своё дыхание. Тяжёлое, рваное. Первое препятствие — кочки. Прошла. Второе — наклонная стена. Взяла. Третье — кольца. Я схватилась за первое, второе, третье. Пальцы горели. Я не смотрела вниз. Только вперёд.
Я прошла за хорошее время. И собрала все кольца.
Когда моя нога коснулась финишной платформы, я не поверила. Остановилась. Посмотрела на табло — время зелёное, кольца все. Я прошла. Я прошла!
По залу прокатился гул. Кто-то хлопал. Я стояла, тяжело дыша, и не могла улыбнуться — только смотрела на свои дрожащие руки.
Во время моего прохождения Стас отказался от судейства и стоял около Валерии в группе поддержки. Я увидела его только когда отошла от финиша — он был у трибуны, сцепив руки в замок, с таким лицом, будто сам только что пробежал эту трассу. Он смотрел на меня и улыбался. Не подкалывал. Не шутил. Просто улыбался — широко, по-дурацки, как в детстве, когда я научилась кататься на велосипеде без колёсиков.
Валерия что-то сказала в микрофон, но я не расслышала. В ушах всё ещё шумело.
Я прошла.
Я не упала. Не опозорилась. Паничка не пришла — или пришла, но я её перекричала.
Я выдохнула. Впервые за весь день. По-настоящему, глубоко, так, что плечи опустились.
Я пошла в зал ожидания. Аня бросилась мне на шею:
— Ты видела себя? Ты летела! Там же никто не прошёл все кольца, только ты и ещё двое!
— Мама узнает — не поверит, — сказала я, и голос дрогнул.
Филипп подошёл, похлопал по плечу. Молча. Но твёрдо.
А потом я увидела Олега.
Он стоял всё у той же стены, но теперь не скрестив руки, а опустив их по швам. И смотрел на меня не как на соперницу. А как на человека, который сделал что-то важное.
— Красиво прошла, — сказал он.
— Я знаю, — ответила я.
— Не зазнавайся.
— А ты не завидуй.
Он улыбнулся. Опять той улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Но сейчас это было не страшно. Сейчас это было просто приятно.
— Твоя очередь, Прокудин, — сказала я.
— Я готов, — ответил он и посмотрел на экран, где уже называли следующего участника.
А я села на скамейку, допила лимонную воду и поняла, что слёзы утра были не зря. Они вымыли весь страх. Оставили только желание бежать дальше.
Моё сердце всё ещё колотилось. Но теперь — от счастья.
В полуфинале в нашей возрастной категории были: Олег — Миша, Аня — Вика, Фил — Макс, я — Лена.
Полуфинал мне дался тяжело. Я сильно волновалась — колени дрожали, когда я выходила на старт, и в горле стоял ком, который не проглатывался. Лена оказалась быстрой и техничной, она бежала трассу как робот — без эмоций, без страха, просто чётко, выверенно, по миллиметру. Но я прошла на пять секунд раньше, чем она. Пять секунд. Всего пять. Этого хватило, чтобы оказаться в финале.
Когда я услышала своё имя в списке прошедших, я не поверила. Стояла и смотрела на экран, где горели результаты, и думала — это ошибка. Но ошибки не было.
В финал попали: я, Аня, Фил и Олег.
Нас поставили по парам. Я — Аня. Олег — Фил.
Я очень сильно не хотела соревноваться с Анькой. Мы же подруги. Мы же вместе смеялись, вместе ели блины, вместе валялись на кроватях и болтали до ночи. А теперь я должна бежать против неё. Смотреть в её глаза на старте и желать пробежать быстрее. Это было неправильно. Это ломало что-то внутри.
Меня охватила паника.
Я вышла на старт и не могла смотреть в сторону Ани. Смотрела на свои кроссовки. На шнурки. На микротрещины на платформе. Голос ведущего звучал откуда-то издалека. Аня стояла на соседней дорожке, я чувствовала её присутствие — такое знакомое, тёплое, и от этого становилось только хуже.
«Три. Два. Один».
Я побежала не думая. Тело работало само — тренировки, разминки, утренние пробежки вокруг отеля. Я не контролировала себя. Я просто летела.
Я прошла на две секунды быстрее, чем Аня. Две секунды. Это мгновение. Вдох. Выдох.
Когда я коснулась финишной платформы, я не обрадовалась. Резко обернулась. Аня заканчивала последнее препятствие — её руки дрожали, лицо было белым, и когда она нажала кнопку финиша, она не посмотрела на табло. Просто отошла в сторону, села на край платформы и закрыла лицо руками.
Я подбежала к ней.
— Ань...
— Я проиграла, — сказала она в ладони. Голос у неё был чужой — тонкий, ломкий, не тот звонкий голос, который будил меня по утрам. — Я так хотела в суперфинал. Так хотела.
— Прости, — прошептала я. — Прости, я не хотела.
— Ты же спортсменка, — она подняла на меня заплаканные глаза. — Ты должна была. Не извиняйся. Это тупо.
— Я всё равно извиняюсь.
Я села рядом с ней, обняла за плечи. Она уткнулась мне в плечо и всхлипнула. Я гладила её по голове, по этим вечно растрёпанным пучкам, и чувствовала, как её дрожь передаётся мне. Мы сидели так несколько минут — на краю платформы, под светом софитов, пока вокруг бегали другие участники и суетились организаторы.
— Я тобой горжусь, — сказала я тихо.
— Заткнись, — ответила Аня и шмыгнула носом.
— Правда.
— Я сказала — заткнись, а то разревусь снова.
Я засмеялась. Она тоже. Сквозь слёзы, но засмеялась.
Потом был второй полуфинал. Олег и Фил. Они бежали жёстко — я никогда не видела Филиппа таким сосредоточенным. Он будто собрал всего себя в кулак и летел, не дыша. Но Олег был быстрее. Он прошёл чисто, без ошибок, и опередил Фила на три секунды. Фил подошёл к нему, хлопнул по спине и сказал: «Теперь выиграй там, понял?» Олег кивнул и посмотрел на меня.
Суперфинал. Трасса. Я и Олег.
Мы вышли на старт одновременно. Он — на свою дорожку, я — на свою. Между нами был всего метр, но казалось — километры. Я смотрела на него. Он смотрел на трассу. Наши взгляды не встретились.
Я боялась не его. Я боялась себя.
«Три. Два. Один».
Старт.
Мы шли наравне.
Первое препятствие — кочки. Я быстрее. Второе — наклонная стена. Он догоняет. Третье — кольца. Я слышу его дыхание рядом, чувствую, как доски вибрируют от его шагов. Он не отстаёт. Я не отстаю. Мы как два поезда на соседних рельсах — одинаково быстрые, одинаково упрямые.
Четвёртое. Пятое. Шестое.
И вот последний этап. Кольцо на высоте, нужно подпрыгнуть, зацепиться и нажать кнопку финиша. Я прыгаю. Моя рука скользит по металлу — резина на ладони не держит, пот, много пота. Я пытаюсь перехватить, но пальцы соскальзывают, и я лечу вниз.
В кубики.
Я падаю в мягкую холодную пену, и на секунду мир исчезает. Только темнота, только паника, только стук сердца, который бьётся где-то в горле. Я не чувствую боли. Я чувствую только стыд. Горячий, удушающий, как кипяток.
Я лежу в кубиках, закрыв лицо руками.
Я слышу, как Олег ставит кольцо. Нажимает кнопку. Табло загорается его временем. Он победил.
А я лежу.
Шум от людей на трибунах — там сотни голосов, хлопки, крики, свист. Василий и Роман говорят какую-то херню — «какое крутое завершение сезона», «Прокудин показывает класс», «Кокориной не хватило самой малости». Их голоса приходят откуда-то издалека, как радио на кухне, когда ты в другой комнате.
В моменте я понимаю, что перед глазами всё плывёт. А в ушах всё слышно отдалённо. Будто я под водой. Будто меня нет здесь. Будто я смотрю на себя со стороны — маленькая фигурка в белой футболке, которая лежит в кубиках и не может встать.
Я слышу шаги. Кто-то бежит ко мне. Голос Ани, кажется. Или Филиппа. Я не разбираю. Мои руки дрожат. Губы дрожат. Я кусаю их, чтобы не разреветься, но слёзы всё равно текут по щекам — горячие, солёные, противные.
— Ника! — это уже ближе.
Я открываю глаза. Надо мной — Олег.
Он стоит на краю ямы с кубиками, тяжело дышит после забега, на лбу блестит пот. Он смотрит на меня сверху вниз. Я — снизу вверх. У него в глазах что-то мелькает — я не понимаю что. Жалость? Нет. Прокудины не жалеют. Радость? Тоже нет.
— Ты как? — спрашивает он.
Отдалённо. Как сквозь воду.
Я не отвечаю. Не могу. В горле ком, который не проглотить.
Олег протягивает мне руку.
Я смотрю на его ладонь. Грязную после колец, с красными следами от резины. Пальцы длинные, чуть дрожат. Он устал. Он только что пробежал трассу и выиграл финал, а он стоит и тянет мне руку.
Я не беру.
— Я упала, — говорю я. Голос чужой. Пустой.
— Вижу, — отвечает он. — Вставай.
— Не могу.
— Можешь.
— Прокудин, я проиграла.
— И что? — он не убирает руку. — Вставай, говорю. Не лежать же тебе там вечность.
Я смотрю на него. На его лицо — спокойное, уставшее, но какое-то... доброе, что ли. Не как у котёнка. Как у человека, который понимает, что я сейчас чувствую. Потому что сам бы чувствовал то же самое.
Я вытираю слёзы рукавом. Медленно. Неуклюже.
И беру его за руку.
Он тянет меня вверх. В кубиках трудно стоять — они мягкие, ноги проваливаются. Я спотыкаюсь, и Олег ловит меня за плечи. На секунду мы стоим очень близко. Я чувствую запах его пота и геля для душа — смесь, которая почему-то кажется родной.
— Ты молодец, — говорит он тихо. Так, чтобы никто не слышал. — Ты бежала сильно.
— А ты выиграл.
— Да. — Он смотрит на меня, и я вижу: он не радуется. Не так, как должен радоваться победитель. Он просто стоит и держит меня за плечи, чтобы я не упала снова.
— Иди получай кубок, Прокудин, — говорю я и отстраняюсь.
— Подожди.
— Чего?
— Просто постой секунду.
Я стою. Рядом с ним, посреди арены, под светом софитов, пока все смотрят на нас и не понимают, что происходит.
Аня уже бежит ко мне — я вижу её из-за плеча Олега. Филипп за ней. Стас где-то на трибуне — я знаю, он смотрит.
— Ты очень сильная, — говорит Олег.
— Не надо меня утешать.
— Я не утешаю. Я говорю как есть.
Он отпускает мои плечи, разворачивается и идёт к ведущим — получать свою победу. Я смотрю ему в спину. Широкая, уставшая, чуть сгорбленная.
Аня обнимает меня:
— Ника, ты чего? Ты же прошла в суперфинал! Ты вторая в стране!
— Анечка, я могла победить.
— И что? Ты всё равно герой.
Я не отвечаю. Смотрю на Олега. Он стоит с кубком, улыбается в камеру, машет рукой. А потом, когда камеры отворачиваются, ищет взглядом меня.
Находит.
Кивок. Один. Небольшой, почти незаметный.
Я киваю в ответ.
И почему-то становится легче. Не намного. Но легче.