Элита.

Потом я вспомнила. Резко, как удар под дых. Это была она. Та самая подруга его бывшей девушки. Та, которая напоила Маттео, подставила, сделала фото и разрушила всё. А потом исчезла. Амели больше нет, а она жила дальше, как ни в чём не бывало. Ей не стыдно? Её не мучает совесть? Как можно быть настолько гнилым человеком? Я смотрела, как Маттео схватил её за руку и потащил за собой. Она вырывалась, шипела, пыталась освободиться, но он держал крепко.
— Отпусти! Ты что, вообще чокнутый?!
— Заткнись и иди за мной, — сказал он.
Она замолчала. Я смотрела, как он уводит её в темноту, в пустую комнату, где никого и ничего нет, внутри меня всё сжималось. Я не знала, что он собирается делать.
Я незаметно пошла за ними, встала и подсмотрела, подслушала разговор
— Я даже не знаю, что сказать, — голос Маттео звучал ровно, но в нём слышалась дрожь. — Браво. Ты настолько бесчувственная, что я не понимаю, как ты вообще дышишь.
— Хах, — она усмехнулась, отряхивая руку, которую он только что сжимал. — Мне что, пойти сброситься из-за того, что этой дуры не стало? С чего бы?
Он схватил её за запястье и резко дёрнул вниз. Она упала на колени, ударившись о землю.
— Ай! Ты что, ахренел?! — крикнула она, пытаясь встать, но он не давал.
Он смотрел на неё сверху вниз. Ничего не говорил. Но я видела, как тяжело он дышал, как сжимались его кулаки, как взгляд, устремлённый на неё, горел болью, которую он так долго носил в себе. Он закрыл лицо рукой на секунду, будто пытался собраться.
— Просто скажи, — сказал он тихо. — За что?
— За что? — она усмехнулась, поднимаясь с земли, но не решаясь подойти ближе. — Хорошо, слушай. Эта тварь отобрала у меня всё. У неё в семье всё было отлично. У неё были любящие родители, деньги, будущее. А я? Я жила с этой алкашнёй в одной квартире, пока она училась, пока она улыбалась, пока она строила из себя идеальную девочку. А мне приходилось выживать. Она была первой в учёбе, первой в любви, первой во всём. Я всегда была второй. И я решила, что если она умрёт — я наконец стану первой.
Она замолчала. В воздухе повисла тишина. Я стояла, смотрела на неё, на Маттео, и не могла поверить.
— Ты убила её из-за зависти? — спросил он.
— Я просто не стала её спасать, — ответила она. — Это не одно и то же.
Он шагнул к ней, и она отступила.
— Не подходи ко мне.
— Ты чудовище, — сказал он.
Маттео стоял неподвижно, как статуя. Только тяжелое дыхание выдавало, что внутри него бушует буря. Эрика смотрела на него с вызовом, но я видела — она тоже дрожит. Не от холода. От того, что он наконец-то смотрит на неё так, как она всегда боялась.
— Ты убила её, — сказал он. Голос был ровным, но в нём слышалась такая глубокая усталость, будто он нёс этот груз всю жизнь. — Ты можешь говорить что угодно. Но ты знаешь, что это правда.
— Я не убивала, — ответила она, но голос дрогнул. — Я просто... хотела, чтобы она почувствовала то, что чувствую я. Чтобы хоть раз в жизни ей было больно. Чтобы она перестала быть идеальной.
— Она не была идеальной, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Она была живой. У неё были сомнения, страхи, слабости. Она боялась, что недостаточно хороша для меня. Она боялась, что я уйду. Она боялась, что я разлюблю её.
Он замолчал, и я увидела, как его руки дрожат.
— А ты сделала так, чтобы её страхи стали реальностью. Ты показала ей то, чего не было. И она поверила. Она всегда верила людям. Она была слишком доброй для этого мира. И ты воспользовалась этим.
— Я не знала, что она наглотается таблеток, — сказала Эрика, но в голосе уже не было уверенности.
— Знала, — ответил он. — Ты знала, что она не выдержит. Ты знала, что она слабая. Ты знала, что она не захочет жить, если потеряет меня. И ты сделала это намеренно. Ты хотела, чтобы она умерла.
Тишина. Эрика сжала кулаки, но не ответила.
— Я хотела, чтобы она хоть раз почувствовала себя ничтожеством. Но я не хотела, чтобы она умирала.
— Но она умерла, — сказал он. — И ты не пришла на похороны. Ты не сказала никому правды. Ты исчезла. Оставила меня с этой виной. Оставила меня думать, что это я убил её. Что это я был недостаточно хорош. Что это я сделал ей больно.
— Я боялась, — прошептала она.
— Ты боялась? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было радости. — А я боялся каждую ночь. Я просыпался и думал, что если бы я не уснул тогда, если бы я не напился, если бы я был рядом — она бы не умерла. Я носил это в себе годами. А ты просто ушла, понимаешь?
Он замолчал, и я видела, как он пытается справиться с собой.
— Зачем ты приехала? Ты исчезла на годы. Ни звонка, ни слова. И вдруг появляешься здесь, в самый неподходящий момент. Зачем?
Эрика пожала плечами, но я видела, как она напряглась.
— Соскучилась по родине, — ответила она. — Нельзя, что ли?
— То есть, — он опять сделал шаг к ней, — не проведать подругу, не извиниться передо мной, не сказать правду её родителям. Просто соскучилась?
Она промолчала.
— Ты не изменилась, — сказал он, и в его голосе послышалась горечь. — Ты всегда думала только о себе. Ты разрушила жизнь человека, а теперь стоишь здесь и говоришь, что соскучилась.
— Я не специально.
— Насколько же ты жалкий человек.
— Маттео.
— Не называй меня так, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты потеряла право произносить моё имя, когда сделала то фото.
Я видела, как он смотрит на неё, и в его глазах не было ненависти. Только боль. Такая глубокая, что она заполняла всё вокруг.
— Она была лучше тебя, — сказал он. — В миллион раз лучше. И ты это знаешь. Поэтому ты и сделала это. Потому что не могла вынести того, что кто-то лучше тебя.
Эрика опустила голову.
— Ты прав, — сказала она тихо. — Я завидовала. Я ненавидела её за то, что у неё было всё, чего не было у меня.
Он замахнулся. Я видела, как его ладонь
сжалась, как напряглись плечи, как в его глазах мелькнула та самая ярость, которую он так долго подавлял. Он мог бы ударить. Она заслужила. Но он не ударил.
Рука застыла в воздухе, дрогнула, и он медленно опустил её.
— Уходи, — сказал он. Голос был низким, почти беззвучным.
Эрика посмотрела на него. В её глазах не было страха. Только какая-то странная уверенность, будто она знала, что он не способен на насилие.
— Я не уеду из города, — сказала она. — И не улечу из страны. Знай это.
Она развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри меня закипает злость.
Я не подходила. Не могла. Я просто стояла в нескольких шагах и смотрела, как он медленно опускается на пол, прижимаясь спиной к холодной стене. Он сел, согнув колени, и уставился в одну точку. Его глаза блестели. Я видела это даже в полумраке. Он не плакал — он был выше этого, но слёзы стояли в глазах, готовые пролиться, и он не мог их остановить. Он смотрел в пустоту, и я знала — он не видел ни стен, ни машин, ни меня. Он видел её. Амели. Её лицо, её улыбку, её глаза, которые закрылись навсегда. Он видел ту ночь, ту фотографию, ту боль, которую носил в себе годами. И теперь, когда правда вышла наружу, она не принесла облегчения. Она только открыла старые раны. Я видела, как он дышит — тяжело, прерывисто, как будто воздух не проходит. Как будто он пытается удержать себя от того, чтобы разбиться. Он не видел на меня. Он был один. С собой. Со своей виной, которую носил так долго, что она стала частью его. Я хотела подойти. Хотела сказать ему, что он не виноват. Но я знала — сейчас это не поможет. Сейчас он должен пережить это сам. Я просто стояла рядом и молчала, не уходила, не мешала. И, наверное, это было единственное, что я могла сделать. Я смотрела на него, и в моей груди разрывалось сердце, потому что я знала, что эта боль не пройдёт за один день. И что он будет носить её в себе ещё долго.
Я знала, что сейчас он снова замкнётся в себе. Снова станет тем, кто не подпускает никого близко. Безразличным, колким, чужим. Я видела это по его глазам — пустым, мёртвым, как будто внутри него снова погас свет. И, честно, я его понимала, боль потери не объяснить словами. Особенно когда ты считаешь себя причиной. Когда каждый день просыпаешься с мыслью, что мог бы что-то изменить. Что если бы ты сделал по-другому — всё было бы иначе. Такую боль не пережить, её можно только перетерпеть. И никто, никогда, ни за что не пожелает её другому.
Он сидел на полу, прислонившись к стене. Я знала, что внутри него всё кричит. Он не просил помощи. Не ждал, что кто-то подойдёт. Я не знала, сколько мы так простояли. Время потеряло смысл.
Потом он встал. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Поправил кофту. И медленно ушёл, не оглядываясь. Я знала, что он снова наденет маску, снова станет тем, кто не чувствует.
Я вышла к остальным. Они стояли у машин, о чём-то болтали, но когда я появилась, все замолчали. Сесилия посмотрела на меня и нахмурилась.
— Ты в порядке? — спросила она. — Вся бледная.
— Да, всё хорошо, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Поехали по домам, пожалуйста.
— Погнали, — сказала она и открыла дверь машины.
Сесилия подвезла нас. Она остановилась у моего дома, и я вышла.
— Спасибо, пока, — сказала я.
— Доброй ночи, — ответила она.
Я зашла в дом. Внутри было тихо, но в гостиной горел свет. Мама сидела на диване с книгой, но, увидев меня, отложила её.
— Дочка, где Райан и Маттео? — спросила она, и в голосе послышалось беспокойство.
— Я не знаю, — ответила я.
— Хорошо, — она вздохнула. — Иди ужинать.
— Я не буду.
— Что значит «не буду»? — она поднялась. — Ты даже не позавтракала сегодня.
— Я поела с девочками в кафе, — сказала я и отвела взгляд.
— Поняла, — сказала она.
Я поднялась к себе. Я закрыла дверь, села на кровать и уставилась в стену. Если честно, живот уже болел без еды, но меня тошнило от одного запаха. А ещё слова Маттео я не забыла. Они звучали в голове снова и снова, как заезженная пластинка.
Я сидела, прижимая к груди старую фотографию папы. На ней он улыбался — молодой, счастливый, с рукой на моём плече. Я помнила тот день. Помнила его голос. Помнила, как он сказал: «Ты моя гордость, дочка». А теперь его нет. И я здесь. Одна.
— Папа, я скучаю, — прошептала я, и голос сорвался.
Я прижала фотографию к лицу, чувствуя, как слёзы текут по щекам.
— Пожалуйста, забери меня с собой, — сказала я, не сдерживаясь. — Где бы ты ни был, я молю тебя. Я люблю тебя. Я скучаю по тебе, папа. Помоги мне, прошу. Верни меня в детство. Когда ты был рядом. Когда я не знала, что такое страх и боль. Когда я просто верила, что ты всегда будешь со мной.
Я говорила в пустоту, но мне казалось, что он слышит. Где-то там, далеко. Я сжимала фотографию так сильно, что края впивались в ладони. Я плакала. Не сдерживаясь, не скрывая. Просто сидела на кровати и плакала. О нём. О себе. О том, что я не могу его вернуть. И о том, что даже если бы могла — он бы не остался. Он ушёл. И оставил меня с этой пустотой.
— Прости, что не смогла тебя спасти, — прошептала я. — Прости, что не сказала тебе, как сильно я тебя люблю. Прости, что не успела.
Я сидела в темноте и смотрела на его улыбку на фотографии. И мне казалось, что он улыбается мне в ответ. Что он всё ещё рядом. Просто я не могу его увидеть.
— Я справлюсь, папа, — сказала я, вытирая слёзы. — Я обещаю. Я справлюсь. Ради тебя.
Я положила фотографию обратно на тумбочку и легла на кровать. Слёзы высохли, но боль осталась. Закрыла глаза и прошептала в темноту:
— Я люблю тебя. Всегда.
На утро я проснулась с опухшими глазами. Веки были тяжёлыми, лицо горело, и я даже не помнила, как уснула. В голове пульсировала тупая боль, а внутри — пустота. Я села на кровати и огляделась. Фотография отца, которая лежала у меня в руках, когда я засыпала, исчезла. Вместо неё на тумбочке стоял стакан воды.
Я умылась и пошла на кухню. Все опять сидели завтракали. Тиана что-то рассказывала, Ричард пил кофе, мама разливала чай. Маттео смотрел в окно. Эмма сидела рядом с ним, но он даже не смотрел в её сторону.
— Где Тейт? — спросила Эмма, оглядываясь.
— Он вчера уехал по делам, — ответила мама.
— Доброе утро, Сара, — сказал Ричард, — садись завтракать.
— Спасибо, я не буду, — ответила я, стараясь говорить спокойно.
— Сара, это уже не смешно, — мама положила ложку. — Что значит «не буду»?
— Мама, я просто не хочу, — сказала я.
— Что значит «не хочу»? Садись, я ничего слышать не хочу.
— А я есть не хочу, вот и всё.
— Дочка, пожалуйста, скажи мне, что с тобой? — её голос дрогнул.
— Да нормально всё со мной.
— Ничего нормального здесь нет, — она встала и подошла ко мне. — У тебя всё тело в синяках, руки, ноги! Ты думаешь, я не замечаю? Я мать, ясно? У меня сердце разрывается, глядя на тебя!
Я замерла. Внутри всё оборвалось. Она знала. Она видела. Я думала, что скрываю, но она всё видела.
— Я просто упала с велосипеда, когда каталась с Сесилией, — сказала я.
— Это побои, — сказала мама, и в голосе слышалась сталь. — Ты не падала. Кого ты пытаешься обмануть?
— Мама, хватит, пожалуйста! — я почти крикнула.
— Побои? — раздался голос Маттео. Он повернулся ко мне, и я увидела, как его лицо стало жёстче.
Я не выдержала. Слёзы потекли сами, и я не могла их остановить. Мама подошла ко мне и обняла меня, прижимая к себе.
— Доченька, умоляю, — прошептала она. — Прошу тебя, скажи мне.
— Мама, это я прошу, — прошептала я в ответ. — Не надо. Пожалуйста.
Я не могла сказать ей правду. Я не могла сказать, что меня избили. Не могла сказать, что я боюсь. Я просто стояла в её объятиях и плакала, чувствуя, как её руки сжимают меня, как она пытается защитить меня от того, чего не знает.
Я убежала в ванную комнату. Закрылась на замок, прижалась спиной к холодной двери и сползла на пол. Внутри всё дрожало, слёзы текли сами, и я не могла их остановить. Сил не было ни на что. Ни на объяснения, ни на оправдания, ни на то, чтобы делать вид, что я в порядке.
— Хватит, — прошептала я, сжимая колени руками. — Ну, пожалуйста, хватит.
Голос сорвался. Я закрыла глаза и почувствовала, как стены начинают давить. Как воздух становится тяжёлым. Как внутри меня ломается что-то, что я пыталась держать.
Я сидела на полу, прижимаясь к двери, и не могла дышать. Я не знала, сколько прошло времени — минуты, часы. Я слышала шаги за дверью, тихие голоса, но не разбирала слов. Кто-то стучал, но я не отвечала.
— Сара? — голос Маттео. — Открой.
Я не ответила.
— Сара, я знаю, что ты слышишь меня. Просто скажи, кто это сделал, и я уйду.
Спустя час я вышла и быстро ушла в школу.
Во дворе школы собралась плотная толпа. Я с трудом протиснулась сквозь людской коридор и застыла: в центре, на асфальте, лежал Дамиан, а над ним нависал Маттео. Лицо Дамиана уже превратилось в кровавое месиво, он почти не двигался, только пытался прикрыть голову руками.
— Почему вы стоите?! Остановите его кто-нибудь! — закричала я, но мой голос утонул в гуле голосов. Никто даже не шелохнулся.
Я рванула вперёд, расталкивая зевак локтями, и изо всех сил вцепилась в плечо Маттео, пытаясь оттащить его.
— Отпусти! Ты что творишь?! Остановись!
Маттео резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то дикое. Он замер, тяжело дыша, и прохрипел:
— Это он тебя тронул? Отвечай быстро.
Я открыла рот, но слова застряли в горле. Я молчала.
— Значит, он, — выдохнул Маттео, и в его голосе прозвучал приговор. Он снова занёс кулак.
— Послушай меня! Это не решит проблему, слышишь? Ты только сделаешь хуже!
— Плевать мне на это, — отрезал он сквозь зубы. — Плевать на проблемы.
Я схватила его за запястье, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Пожалуйста! — выкрикнула я, и голос сорвался на отчаянный шёпот. — Ты хочешь снова взять на себя чью-то смерть? Тебе мало прошлого?!
Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Тишина ударила по ушам.
Маттео замер. Его рука безвольно опустилась. Он уставился на меня так, будто видел впервые.
— Что?— переспросил он едва слышно. — Что ты сказала?
— Я... Я не это имела в виду, я просто... — начала я, но голос предательски сорвался.
— Да-да, девочка моя, ты абсолютно права! — раздался звонкий, до тошноты сладкий голос из толпы. Эрика выскользнула вперёд, сложив руки на груди, и уставилась на Маттео с приторной улыбкой. — Вспомни Амели, ну что же ты, Маттео? Неужели забыл, как всё было?
У меня внутри всё оборвалось. Я даже не успела открыть рот, чтобы возразить, а она уже впилась в него взглядом.
Маттео медленно повернул голову к Эрике. Он напрягся.
— Ты вообще исчезни, — процедила я. Ты кто такая, чтобы лезть в наши дела? Ты здесь вообще никто!
Маттео сделал шаг в её сторону, и воздух между ними будто заискрился. Эрика на мгновение сбилась, но улыбка на её лице стала только шире — напряжённой, хищной.
А я стояла посередине, чувствуя, как подкашиваются ноги, и понимала: я только что сказала то, чего нельзя было произносить. И теперь это уже не остановить.
В этот момент сквозь толпу, расталкивая всех плечами, прорвались трое Ник, Марк и Джейсон. Они встали рядом с Маттео, образовав живой щит, и зло оглядели Дамиана, валяющегося на земле.
— Брат, что случилось? — спросил Ник.
Он перевёл взгляд на меня, потом на Эрику, будто выискивая виноватого.
Марк, не дожидаясь ответа, шагнул вперёд и не сильно пнул ногой сумку Дамиана.
— Убрать его? — коротко бросил он, глядя на Маттео исподлобья. В этом вопросе не было сомнений — только готовность действовать.
Джейсон молчал. Он просто скрестил руки на груди и смотрел на нас в упор. Тяжело. Выжидающе. Я чувствовала, как его взгляд прожигает кожу.
Маттео выдохнул, провёл рукой по лицу, стирая кровь, и глухо приказал:
— Уберите.
Ник и Марк схватили Дамиана под руки. Тот даже не сопротивлялся — он был в полуобмороке, голова безвольно болталась. Его поволокли к выходу со двора, оставляя за собой тёмные капли на асфальте.
Когда все ушли, я осталась стоять посреди пустого двора, и только тогда меня накрыло. По-настоящему.
Я видела, как Маттео бьёт. Я видела, как он избивает. Я даже видела, как он убивает — раньше, в других обстоятельствах, когда это казалось оправданным, необходимым, чужим. Но это кровавое месиво — это почему-то испугало меня по-настоящему.
Почему-то в этот раз внутри меня всё перевернулось.
Меня трясло. Пальцы дрожали, колени подгибались, и я слышала, как бешено колотится сердце где-то в горле. В ушах всё ещё стояли глухие удары кулаков, хруст, сдавленный стон Дамиана и безразличный шёпот толпы.
Маттео откуда-то появился и шагнул ко мне, и я невольно отступила.
— Ты что боишься меня? — тихо спросил Маттео.