Элита.

Оказалось, нас уже поделили рандомно на команды. Райан выхватил у мисс Маргарет листок и с самым важным видом откашлялся.
— Кхм! — он поправил воображаемый галстук. — Читаю список лучших и худших.
— Эм? — переспросила Эвелин.
— Там, где есть я, — Райан ткнул себя в грудь, — это команда лучших. Что непонятного?
— Дебил, — вздохнула Лэйсли.
— Так, — он провёл пальцем по бумаге. — Команда лучших: Я, Эвелин, Маттео, Сара, Марк, Джейсон, — он почесал голову, видимо, состав ему не очень понравился, — Противоположная команда: — Райан перевёл дух, — Лэйсли, Арес, Дэймон, Нара, Ник и...
Он замолчал.
— И? — поторопила его Нара.
— Мисс Маргарет? — Райан поднял голову и уставился на директрису.
— А что? — она подошла ближе, скрестив руки. — Думали, только вы можете веселиться?
— Вы будете играть? — не поверил Ник.
— А вы сомневаетесь? — она подняла бровь. — Я в молодости была капитаном сборной.
— Сборной чего? — спросил Дэймон.
— Всего, — ответила она и улыбнулась.
— Это нечестно, — сказал Маттео.
— Почему?
— Вы будете нас судить.
— Я буду играть, — поправила она. — Судить будет кто-то другой.
— Кто?
— Например, Райан.
— Я? — Райан вытаращил глаза. — Я хочу играть!
— Тогда судить будет Сесилия, — сказала мисс Маргарет, кивнув в сторону девушки, которая сидела на трибуне с книгой в руках. — Она отлично разбирается в правилах.
Сесилия подняла голову, удивлённо моргнула.
— Я? — переспросила она.
— Ты, — подтвердила директриса. — Или ты не хочешь?
— Хочу, — быстро ответила она, откладывая книгу. — Я люблю судить.
— Это заметно, — усмехнулся Райан.
— Что ты имеешь в виду? — она подозрительно прищурилась.
— Молчу.
— Итак, правила, — сказала она, глядя на нас поверх воображаемых очков. — Играем до двадцати пяти очков. Три партии. Побеждает тот, кто выиграет две. Заступ — нарушение. Два касания подряд — нарушение. Удар по антенне — нарушение.
— А если мяч попадёт в судью? — спросил Дэймон.
— Очко в пользу команды соперника.
— Это нечестно! — возмутился Райан.
— Не спорь.
Мисс Маргарет заняла позицию. Закатала рукава.
— Я не буду вас жалеть, — предупредила она.
— Мы тоже, — ответил Маттео.
— Тогда — играем.
Спортивная площадка превратилась в арену. Обычная поляна с натянутой сеткой теперь казалась стадионом — вокруг стояли, сидели, лежали на пледах почти все ученики лагеря. Кто-то принёс барабан и лупил по нему так, что земля дрожала. Кто-то размахивал флагом, на котором было написано «Хадсоны — чемпионы». Поклонницы братишек. Кто-то просто орал так, что закладывало уши.
Со стороны это выглядело так, будто здесь проходил финал чемпионата мира, а не просто волейбол между двумя сборными, собранными за пять минут до игры.
— Давайте вперед! — кричали из толпы.
— Разорвите их! — подбадривали других.
— Сара, ты самая крутая! — голос Киары перекрыл шум барабана.
Райан разминался так, будто собирался бежать марафон.
— Не позорься, — сказал Маттео.
— Я не позорюсь, я разогреваюсь.
— Ты похож на пьяного фламинго.
— Это стратегия.
— Это глупость.
— Не спорь.
Сесилия поднесла свисток к губам и обвела нас взглядом — строгим, как на настоящем турнире.
— Три! — крикнула она. — Два! Один!
И вдруг резко пошёл дождь. Точнее ливень. Небо, ещё секунду назад чистое, почернело, и вода обрушилась стеной. Барабан мгновенно смолк, флаги намокли и повисли, трибуны опустели за несколько секунд.
— Ну спасибо! — крикнул Райан, прикрывая голову руками.
Все начали укрываться, разбегаться по домикам. Кто-то бежал к лесу под деревья, кто-то к верандам, кто-то просто стоял и смеялся, глядя в мокрое небо.
— А вы вообще в курсе, что сейчас зима? — Райан догнал нас, отряхиваясь как мокрый пёс.
— Дожди бывают в любое время года, — ответил Маттео.
— Боже, я так ждал игру, а погода всё испортила! — простонала Эвелин, натягивая капюшон.
— Ну потом сыграем, бежим в дом! — крикнул Джейсон, уже скрывшийся на крыльце.
Мы добежали до домика мокрые, смеющиеся, злые, счастливые — всё сразу. Внутри пахло дождём, намокшей одеждой и деревом. Кто-то чихнул.
— Давайте горячий чай, — сказала Киара, доставая кружки.
— И пледы, — добавила Сесилия.
— И печенье, — добавил Райан.
— Обойдёшься, — ответила я.
Мы расселись по кроватям, диванам, на полу.
Дождь барабанил по крыше, за окном сверкали молнии. Лес за окном стал чёрным, мокрым, почти страшным, но внутри домика было тепло и уютно. Пахло сыростью, деревом и чем-то сладким — кто-то уже достал печенье.
— Давайте посмотрим фильм, — предложила Киара, разливая чай по кружкам.
— В смысле? — не понял Райан.
— У нас есть проектор, — сказала она, кивнув на чёрный ящик на полке.
— Отлично! — воскликнула Элис, — Я очень хочу!
— Я тоже! — подхватила Элис.
— Я несу проектор, — объявила Киара, вставая.
— Сара — чипсы, — продолжила она, указывая на меня.
— Маттео — попить, — она кивнула в его сторону.
— Райан — белую простыню.
— А что я? — спросил Марк.
— Ты — выбираешь фильм.
— А остальные — пледы, подушки, и выбираем фильм, — закончила Киара.
— Есть, капитан! — сказал Райан и отдал честь.
Мы разошлись. Я нашла чипсы в своём рюкзаке — семь пачек, разных вкусов. Маттео принёс соки и воду. Райан стащил простыню с соседней кровати, кто-то — ещё одну. Киара установила проектор на подоконник. Марк листал телефон в поисках фильма.
— Что будем смотреть? — спросил он.
— Ужасы! — крикнул Дэймон.
— Комедию! — сказала Лэйсли.
— Мелодраму, — тихо добавила Нара.
— Боевик, — сказал Маттео.
— Мы раскололись, — вздохнул Райан. — Давайте голосовать.
— Ужасы? — спросил Марк.
Подняли руки: Дэймон, Арес, Ник — трое.
— Комедия? — спросил он.
Эвелин, Элис, Райан — ещё трое.
— Мелодрама?
Лэйсли, Нара — двое.
— Боевик?
Маттео, Джейсон, я — трое.
— Ничья, — сказал Марк.
— Считай ещё раз, — предложил Райан.
— Марк, — я повернулась к нему. — Ты не голосовал. Отдай голос кому-то — и решится.
— Ну, — он задумался, почесал затылок. — Я хочу фильм про гонки.
— Ну ладно, — Райан махнул рукой. — Включай что хочешь.
— Отлично! — Марк широко улыбнулся и уткнулся в телефон, выбирая кино.
Никто не протестовал. Все согласились.
Вечер шёл прекрасно. Все были настоящими — без масок, без притворства. Смеялись, спорили о том, какая машина быстрее, кто круче. Кто-то рассказывал смешные истории из своей жизни, кто-то просто слушал и улыбался. Было очень комфортно, приятно, атмосферно — так, как бывает только с самыми близкими, когда не нужно ничего из себя изображать.
На улице шёл дождь, но нам было всё равно. Мы растопили камин. Огонь трещал, отбрасывал тени на стены, делал комнату ещё уютнее. Пахло деревом и теплом. Кто-то принёс пледы, кто-то — подушки. Мы расселись кто где — на полу, на кроватях, на диване, укрывшись одним большим одеялом на всех.
Было уютно до невозможности. До той самой невозможности, когда не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Когда хочется растянуть каждую минуту, запомнить каждую улыбку, каждый взгляд.
— Сара, — Киара протянула мне кружку с чаем.
— Спасибо.
— Держи. Специально для тебя.
Я взяла кружку, согрела ладони. Чай был с мёдом и корицей — такой, какой я любила в Испании. Откуда Киара знала? Я не спрашивала. Просто пила и улыбалась.
Фильм закончился. Экран погас, и комнату снова наполнил треск камина. Мы сидели в темноте.
— Ну что, — Райан вытянул ноги. — Классика.
— Классика? — Марк усмехнулся. — Это шедевр.
— Разница?
— Шедевр — это когда пересматриваешь и каждый раз находишь что-то новое.
— Ты нашёл?
— Что тачка у злодея была быстрее.
— Это было видно с первого раза.
— А я не понял.
— Потому что ты тупой.
— Маттео, — позвал Райан. — Ты чего? — тот сидел и смотрел в окно, не обращая на нас внимания.
— Ничего.
— Не похоже.
— Тебе показалось.
— Мне никогда не кажется. Ты сегодня какой-то...
— Какой? — Маттео повернулся.
— Злой.
— Я не злой.
— А какой?
— Усталый. Отвали.
— Чего? — Райан опешил.
— Отвали, я сказал, — повторил Маттео. — Не видишь, что ли? Не хочу разговаривать.
— А мы хотим? — спросила я.
— Ты вообще молчи, — огрызнулся он.
— Что?
— Что слышала. Вечно лезешь, вечно тебе надо что-то сказать, вечно ты права.
— Я не говорила, что я права.
— А ведёшь себя так, будто ты главная.
— А кто, по-твоему, главный? Ты?
— А почему нет?
— Потому что ты ничего не умеешь, кроме того, как стрелять и приказывать.
— А ты что умеешь? Ныть? Плакать? Жалеть себя?
— Я не жалуюсь.
— А что ты делаешь?
— Пытаюсь помочь.
— Ты пытаешься сделать всё по-своему, а когда не получается — обижаешься.
— Я не обижаюсь.
— Обижаешься. Всегда. На всех. На меня, на Райана, на отца, на мать.
— Не смей про мать.
— Почему? Правда глаза колет?
— Заткнись.
— Сам заткнись.
— Ты, — Маттео встал, — сейчас пожалеешь.
— Что сделаешь? Ударишь? — я тоже встала.
— Сядь, — сказал Райан.
— Не лезь, — ответили мы хором.
— Вы оба сядьте.
— Я сказал — не лезь.
Маттео шагнул ко мне.
— Ты думаешь, если ты Хадсон, тебе всё можно?
— А ты думаешь, если ты Хантер, тебе всё прощают? — спросил Маттео.
Голос его был тихим, почти спокойным. Он стоял напротив меня, руки в карманах, плечи напряжены, и впервые за всё время я увидела в его глазах не холод, не злость, не привычную маску безразличия. Я увидела боль. Такую глубокую, что у меня перехватило дыхание.
— Завались уже, — ответила я, отворачиваясь. Мне хотелось верить, что сейчас он скажет что-то привычное — колкое, злое, но привычное. Что это просто очередная ссора, очередной его способ защититься от мира.
Но он не остановился. Он шагнул ко мне, и расстояние между нами стало опасным.
— Знаешь что? — сказал он. Голос дрогнул, но он не отвел взгляд. — Я пытался это скрыть. Пытался забыть. Пытался убедить себя, что смогу с этим жить. Но мне уже плевать.
Я вопросительно посмотрела на него.
— Твой отец подстроил аварию моей матери, — сказал он, и каждое слово падало как камень. — Твой отец. Алекс. Который сейчас пьёт чай в своём доме. Который смотрит тебе в глаза и улыбается. Который говорит, что любит тебя. Он убил её. Он убил мою мать.
Я смотрела на него и не верила. Не могла верить. Это было за пределами всего, что я могла себе представить.
— Что? — прошептала я.
— Ты слышала, — ответил он. — Я знаю это уже давно. Еще флешка анонима. Она всё подтвердила.
— Что на ней?
— Всё, — он достал из кармана телефон, открыл папку с файлами, которые скопировал с флешки. — Смотри.
Я взяла телефон. На экране был список документов. Аккуратно отсортированных, датированных, подписанных. Всё выглядело официально — как в каком-то закрытом архиве.
Первая папка: «Operation "Clean sheet"». Гриф «Classified». Я открыла.
Там были отчёты слежки за семьёй Хадсонов. Фотографии дома, машин, маршрутов передвижения. Время, даты, места. Подробные заметки о привычках Эрики Хадсон — во сколько она выезжает из дома, каким маршрутом ездит на работу, где покупает продукты. Всё было расписано до мельчайших деталей.
— Это твой отец собирал информацию, — сказал Маттео. — Полгода. Он следил за моей матерью, как за целью.
Вторая папка: «Plan.». Дата — за три дня до аварии. Подробная схема участка трассы, где всё произошло. Отмечено место, где должна была заглохнуть машина. Отмечено место, откуда должен был выехать грузовик. Отмечены точки, где не было камер наблюдения.
— Это не было несчастным случаем, Сара, — сказал Маттео, и голос его дрожал. — Всё было спланировано. Каждая секунда.
Третья папка: «Execution». Отчёт о проведённой операции. Дата, время, место. Имена исполнителей. И в самом низу — приказ, подписанный твоим отцом. Подпись. Алекс Хантер. Дата. Гриф «Approving».
— Он подписал это, — сказал Маттео. — Он лично утвердил план. Он отдал приказ. И моя мать погибла.
Я смотрела на экран. На подпись. На дату. На сухие, казённые формулировки. «Цель ликвидирована. Сопротивления не оказала. Рекомендовано оформить как дорожно-транспортное происшествие».
— Зачем? — прошептала я. — Зачем он это сделал?
— Потому что она собиралась сдать Элиту, — ответил Маттео. — Она собрала доказательства. Она хотела уничтожить их всех. И твой отец был агентом. Ему дали приказ. Он его выполнил. Он всегда выполнял приказы.
— Он не мог...
— Мог, — перебил он. — Он мог. Он сделал. И теперь ты знаешь правду.
Я перелистнула дальше. Последний файл. Видеозапись. Короткая, всего три минуты. Качество плохое, но лица различимы. Машина на трассе, грузовик, выезжающий на встречную полосу, удар, искры, тишина. И голос за кадром — спокойный, деловой: «Цель уничтожена. Отходим».
— Это всё, что осталось, — сказал Маттео. — Единственная запись. Скрытая камера, которую установили на грузовике.
Я смотрела на экран, не видя ничего перед собой. Внутри было пусто. Абсолютно пусто.
— Почему ты мне это говоришь? — спросила я. — Почему сейчас?
— Потому что ты должна знать, — ответил он.
— Он не...
— Он убил её, Сара, — перебил он, и в его голосе впервые прорвалась боль, которую он так долго прятал. — Он убил мою мать. Самую добрую, самую светлую женщину, которую я знал. Она гладила нас по головам. Она говорила, что мы — её жизнь. А он убил её. Он украл её у меня. Украл у Райана. Украл у Тианы. У всех, кто её любил.
Его голос дрожал. Кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Он смотрел в сторону, не на меня, но я видела — он на грани.
— Я носил это в себе целую вечность, — сказал он, — Смотрел на тебя и знал. Знал, кто твой отец. Знал, что он сделал. И ничего не мог сделать.
Я убежала к себе в комнату.
Я сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрела в одну точку. В руке всё ещё был телефон Маттео — я забыла его отдать, или он забыл его забрать. Не важно. На экране застыла фотография подписи отца. Алекс Хантер. Крупно, чётко, безжалостно.
Внутри было пусто. Не больно, нет — пусто. Будто кто-то выключил свет и ушёл, забыв закрыть дверь. Будто я смотрела на свою жизнь со стороны и не узнавала её. Всё, во что я верила, рассыпалось. Карточный домик, который строил не я, а кто-то другой. И я даже не знала, что это был домик. Я думала, что это дом.
— Сара, — позвала Киара. — Ты слышишь меня?
Я подняла голову. Она стояла в дверях, бледная, испуганная. Рядом — Сесилия, Райан, Марк. Все смотрели на меня, но никто не решался подойти.
— Слышу.
— Ты как?
— Не знаю, — честно сказала я. — Я не знаю, как я.
Они переглянулись.
— Оставьте меня, — сказала я. — Пожалуйста. Я не могу сейчас. Не могу.
Киара хотела возразить, но Райан взял её за руку, покачал головой. Они вышли. Дверь закрылась.
Я осталась одна.
Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота, потом — тяжесть. Как будто кто-то положил мне на грудь бетонную плиту. А потом слёзы потекли сами — горячие, солёные, бесконечные. Я не вытирала их. Не пыталась остановить. Просто сидела и плакала. О папе, которого я знала. О том, кем он оказался на самом деле. О Маттео, который носил это в себе не знаю сколько. Знал, что мой отец убил его мать.
Как он это выдерживал? Как не сломался? Как смотрел на меня каждый день и не ненавидел?
Я закрыла лицо руками.
— Маттео, — прошептала я. — Прости. Прости меня. Я не знала. Я ничего не знала.
Он не слышал. Он ушёл.
Я вытерла лицо подолом футболки, встала. Ноги были ватными, в голове шумело. Я вышла на крыльцо. Дождь уже закончился, но воздух был влажным, холодным. В лесу стояла тишина. Такая, после которой что-то меняется.
Я пошла искать Маттео. Не зная, куда иду, но зная, что должна его найти.
Он сидел на старом пне за домиком мисс Маргарет, спиной к дереву. Руки опущены, голова откинута назад, глаза закрыты.
— Маттео, — позвала я.
Он не открыл глаз.
— Уйди, Сара.
— Не уйду.
— Пожалуйста, — его голос дрогнул. — Не сейчас.
— А когда? — я села рядом на корточки. — Когда ты готов будешь? Через год? Никогда?
Он открыл глаза. Красные, опухшие. Он плакал. Маттео Хадсон, который никогда не плакал.
— Ты не должен был носить это в себе, — сказала я. — Ты должен был сказать.
— А что бы изменилось?
— Я бы знала. Я бы... не знаю. Но я бы знала.
— И что? — он посмотрел на меня. — Ты бы перестала любить отца?
Я не смогла ответить. Слова застряли в горле, острые, как битое стекло.
— Он лишил меня единственного человека, который был моим спасением, — сказал Маттео, и голос его дрожал. — Я потерял всех близких, которыми я дышал. Меня избивал родной отец, запирал. Мама всегда меня спасала, всегда защищала, оберегала. А потом её не стало.
Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Ком застрял в горле, горячий, тугой.
— Знаешь, — он провёл рукой по лицу, — один раз, когда мне было десять, я разбил дорогой коньяк отца. Казалось бы, обычная бутылка алкоголя. А сколько всего я из-за неё натерпелся.
Он замолчал. Я смотрела на его руки — они дрожали.
— Он избил меня до полусмерти, — продолжил Маттео. — Не давал никому вызвать скорую. Я лежал в темном подвале два дня и умирал. Ему было плевать — сдохну я или нет.
— Маттео... — прошептала я.
— Райана тоже избивал, — сказал он. — Но не так сильно. Потому что он младше. А меня... меня он ненавидел. Или я просто был под рукой. Не знаю. Не хочу знать.
Он сжал кулаки.
— Я пытался убить его, — сказал он. — Посадить. Сдать врагам. Властям. Всё бесполезно.
— Что ты... — не поняла я.
— Когда он узнал про наши попытки, — он посмотрел на меня, и в его глазах была такая пустота, что мне стало страшно, — он начал угрожать Тианой. Сказал: либо вы меня сдаёте и вы никогда не увидите Тиану, либо мы все забудем и живём счастливо. Будто ничего не случилось.
— Тиану? — не поверила я. — Он угрожал Тианой?
— Да, — ответил он. — Самой маленькой. Самой беззащитной. Он сказал, что если мы не отступим, он сделает так, что мы никогда её не найдём. И мы отступили.
— Как ты можешь...
— Как я могу? — он усмехнулся — горько, безрадостно. — А что мне оставалось? Сдать отца и потерять сестру? Или жить с этим и видеть её каждый день? Я выбрал её. Я выбрал сестру. И теперь я живу с тем, что мой отец — убийца. Что он убил мать. Что он угрожал ребёнку. И что я ничего не могу сделать.
Я не знала, что сказать.
— Я люблю её, — сказал он. — Тиану. Больше всего на свете. И ради неё я готов терпеть всё. Даже его. Даже себя.
Он замолчал.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё разрывается. Не от жалости — от того, что не могу помочь. Не могу вернуть его мать. Не могу наказать его отца. Не могу стереть ту боль, которую он носил в себе годами.
— Ты ведь знаешь про Амели, верно? — спросил Маттео, не глядя на меня.
Я не поняла, как он узнал.
— Я тогда не спал, когда вы с Райаном разговаривали, — сказал он, будто прочитал мои мысли.
— Аа... — я опустила голову. — Да, знаю.
Голос стал ещё тише. Стало ещё тяжелее. Воздух вокруг будто сгустился, давил на плечи.
— Мне было шестнадцать, — сказал он. — Подростковая любовь, всё такое. Я правда ужасно виню себя. Если бы я не пил, этого бы не случилось. Я не знаю, как мне жить с такой ношей. Я уже не выдерживаю. Ничего не выдерживаю.
— Ты не виноват, — сказала я, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Понимаешь? Это всё виновата её подруга, не ты!
— Хоть сто раз скажите, — он покачал головой, — всё равно не получится отпустить. После Амели погибла мама. Это меня окончательно убило, во мне будто не осталось ничего живого. Спасала только Тиана.
Он замолчал. Я смотрела на его профиль — бледный, напряжённый, чужой. В свете луны его лицо казалось высеченным из камня.
— Расскажи мне. Всё. Пожалуйста.
Он молчал долго. Так долго, что я уже не ждала ответа.
— Я встретил Амели на вечеринке, — начал он. — Она была красивая, светлая, смеялась так, что все вокруг улыбались. Мы начали встречаться. Всё было хорошо. Я думал, что это навсегда.
— А потом была та ночь. Мы поссорились. Я напился. Её подруга... — он запнулся, сжал кулаки, — подлила мне что-то в напиток. Я отключился. А она сделала фото. Где мы лежим в одной кровати. Где она целует меня. Где я... — он не договорил.
— Я знаю, — сказала я тихо.
— Амели увидела, — его голос дрогнул. — Не спросила, не разобралась. Просто поверила. И покончила с собой.
— Маттео...
— Я не успел, — он сжал челюсть. — Я не успел ничего объяснить. Она даже не дала мне шанса.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Я ненавижу себя за это, — сказал он. — За то, что напился. За то, что не уберёг. За то, что не заметил, как она страдает.
— Ты не виноват, — повторила я.
— А кто? Кто, если не я?
— Та, кто это сделала, — ответила я. — Эрика.
— Она исчезла, — сказал он. — Я искал. Не нашёл.
— А если найдёшь?
— Не знаю, — он покачал головой. — Наверное, убью.
— И что это изменит?
— Ничего, — ответил он. — Но мне станет легче.
Я не знала, что сказать.
— А потом мама, — сказал он. — Я только начал приходить в себя, только начал дышать, и её не стало. Твой отец... — он не договорил.
Я сидела, уже задыхалась от собственных слёз.
— Я ещё с шестнадцати лет начал драться, — сказал Маттео, и голос его был глухим, чужим. — Участвовать в боях без правил. Пытался заработать, чтобы свалить без помощи денег отца.
— Я не думала, что все настолько ужасно... — прошептала я, но он не услышал.
— Он узнал, — продолжил он. — Избил, отобрал все деньги и поставил охрану, чтобы следили за мной. Я был как в клетке. Каждый день — под надзором. Каждый шаг — под контролем.
— И ты всё равно продолжал?
— А что мне оставалось? Сдаться? Умереть? Я выбрал драться. Даже если это убивало меня медленно.
Он замолчал. Я смотрела на его руки — они дрожали.
— Участвовал в нелегальных гонках, — сказал он. — Тоже доход. Опять этот старик всё испортил. Отобрал, запретил, пригрозил Тианой.
— Он угрожал Тиане? — переспросила я.
— Всегда, — ответил Маттео. — Она — его главный козырь. Пока она с ним, мы — марионетки.
— Я не знала.
— Никто не знал, — сказал он. — Я никому не говорил. Даже Райану. Даже матери. Она догадывалась, но я не подтверждал. Не хотел, чтобы она волновалась.
— О господи... — выдохнула я, чувствуя, как каждое его слово врезается в меня, как осколки стекла.
— Могу хоть часами рассказывать всё, что происходило, — он провёл рукой по лицу. — Но думаю, нервов у тебя не хватит.
Моё сердце разрывалось на части. Я не могла это спокойно слушать. Не могла сидеть и просто кивать, не могла делать вид, что всё в порядке. Каждое его слово было как удар. Не кулаком — чем-то более страшным. Правдой.
Мне было невыносимо тяжело и больно.
— Прости, — сказал Маттео, и голос его дрогнул. — Я не смогу тебя защитить. Если и с тобой что-нибудь случится... я не смогу больше жить. Я не смогу себя простить.
— Почему со мной что-то должно случиться? — спросила я, чувствуя, как внутри разрастается холод.
Он промолчал.