Элита.

Я не хотел выходить. Совсем не хотел. Но если бы я остался в домике, они бы пришли. Райан — с дурацкими шутками, от которых хочется то смеяться, то бить его по лицу. Марк — с вечными вопросами, на которые нет ответов. Кто-то ещё — с жалостью. А жалость я ненавижу больше всего на свете. Она делает тебя слабым. А слабость убивает.
Поэтому я вышел. Сел на бревно рядом с костром, сунул руки в карманы, уставился в огонь. Пусть думают, что я просто устал. Пусть думают, что хочу побыть один. Пусть думают что угодно, только не лезут в душу.
Костер трещал. Кто-то смеялся. Кто-то пел под гитару. Я не слушал. В голове билось одно: Николь. Пакетик. Она. Сара. Эти слова крутились в моей голове, как заезженная пластинка, и я не мог их остановить. Не мог забыть. Не мог перестать думать о том, что она сделала.
Я знал. Я узнал ещё днём. Анонимное сообщение.
Ни номера, ни имени. Просто текст: «Спроси у Сары, что она положила в рюкзак Николь». И видео. Я открыл его, когда сидел в домике, пытаясь уснуть. Телефон завибрировал, экран вспыхнул, и я увидел коридор. Пустой, тускло освещённый, с кафельным полом, который блестел под светом ламп. А потом — её. Она вышла из-за угла, оглянулась по сторонам — резко, нервно — и достала из кармана маленький пакетик.
Я смотрел, как она аккуратно, почти невесомо опустила его в боковой карман рюкзака. Рюкзак Николь. Я узнал его сразу — розовый, с брелком в виде единорога, потёртый на углах. Она всегда таскала его с собой везде.
Сара выпрямилась, ещё раз оглянулась и быстро ушла. Не оглядываясь.
Я пересмотрел видео три раза. Или пять. Или десять. Я сбился со счёта. Пытался найти ошибку, монтаж, чей-то глупый розыгрыш, всё что угодно, только не правду. Но нет. Это была она. Её походка — лёгкая, чуть нервная. Её волосы — тёмные, рассыпавшиеся по плечам. Её руки — тонкие пальцы, которые дрожали, когда она доставала пакет.
Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не вера — я верил ей всегда, даже когда она врала. Не любовь — любовь никуда не делась, она сидела во мне так глубоко, что я не мог вырвать её, даже если бы захотел. Что-то другое. Надежда. Надежда, что она не такая. Что она не станет делать больно другим, даже если ей больно самой.
Но она стала.
Я сжал телефон так, что костяшки побелели, а экран хрустнул под пальцами. У меня не было номера отправителя. Только этот текст и видео. Кто-то следил за ней. Кто-то знал. Кто-то хотел, чтобы я узнал. Хотел, чтобы я увидел её такой. Хотел, чтобы я отвернулся.
— Ты чего? — спросила она тихо, когда я вышел к костру.
Я промолчал. Не мог сказать ни слова. Не потому, что не хотел, — потому что боялся, что если открою рот, из меня вырвется всё. Вся боль, всё разочарование, вся злость, которую я пытался спрятать за маской безразличия. Я встал и пошёл в лес. Не оборачиваясь. Надеялся, что никто не пойдёт за мной. Надеялся, что смогу побыть один, прийти в себя, понять, что делать дальше.
Ходил по лесу туда-сюда, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, царапали щёки, но я не чувствовал. В голове крутилось видео — снова и снова, как заезженная плёнка.
На пути я наткнулся на дерево. На ветке висела верёвка, а на ней — флешка. Не на земле, не в траве — именно висела, будто кто-то специально повесил её там. Я насторожился, но взял. Спрятал в карман. Не знаю, зачем. Может, чтобы потом посмотреть. Может, чтобы уничтожить. Я не знал. Мысли путались, и я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме одного — она сделала это. Она.
Походил немного, выдохнул, вернулся в лагерь. Но у костра Сары не было. Я огляделся — пусто. Только пустые кружки и плед, который она оставила на бревне.
— Сара ушла за тобой, — сказал Райан, не глядя на меня.
— Куда? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает паника.
— В лес. Сказала, что догонит.
— Дура, — выдохнул я. — Куда она опять полезла.
Я развернулся и побежал обратно. В лес. В темноту. Туда, где она наверняка уже потерялась.
— Сара! — кричал я, но никто не отвечал. Только ветер шумел в кронах, и ветки хрустели под ногами. Я бежал, спотыкаясь о корни, цепляясь за кусты, и проклинал себя за то, что ушёл. За то, что оставил её одну. За то, что не сказал ничего.
Я искал её, наверное, полчаса. Может, больше. Время потеряло смысл, растворилось в темноте и страхе, который сжимал сердце. В голове билось одно: найди её. Найди, пока не поздно.
Я увидел её у дерева. Она сидела, прижавшись спиной к стволу, обхватив колени руками. Вся заплаканная, вся дрожала. Колени разбиты, руки в царапинах, на светлой кофте — тёмные пятна земли. Она смотрела в одну точку и не двигалась.
— Сара, — позвал я, подходя ближе. Голос дрогнул. Я ненавидел, когда мой голос дрожал.
Она подняла голову. В глазах — пустота. И облегчение. Будто она ждала меня. Будто знала, что я приду.
Будто не сомневалась ни секунды. Даже когда заблудилась. Даже когда разбила колени. Даже когда слёзы текли по щекам. Она знала, что я приду. Знала, что найду. Знала, что не брошу.
— Ты идиотка?! — сказал я. Голос сорвался, хотя я пытался держать себя в руках. Я сильно беспокоился — не буду скрывать. Внутри всё дрожало от злости и страха, смешанных в одно вязкое, горячее чувство.
— Тебя искала, сука, — ответила она тихо. Голос был слабым, но в нём всё равно пробивалось то самое упрямство, которое бесило меня с первого дня.
Я не стал спорить. Просто подошёл, поднял её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой. И холодной. Я чувствовал, как она дрожит, и прижимал её крепче, будто мог передать ей своё тепло.
— Ты где был? — спросила она, уткнувшись мне в плечо.
— Тебя искал, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Нахрен ты за мной пошла?!
— Поговорить хотела, — выдохнула она.
— Молодец, блять.
Она не ответила. Только сильнее вцепилась в мою куртку.
— Я пошёл обратно, — сказал я, сбавляя шаг, чтобы не трясти её слишком сильно, — и мне сказали, что ты за мной пошла, идиотка.
— Сам такой, — прошептала она.
— Не спорь.
Она не ответила.
Мы вернулись в лагерь. Я принёс её в домик, усадил на кровать, взял аптечку и обработал раны. Пришли подруги — заохали, заахали, позвали ужинать. Мы сели за стол, но она осталась на диване с чашкой чая, сжавшись в комок. Я смотрел на неё и молчал.
Когда она наконец подошла и села за стол, я встал и вышел. Не мог больше терпеть. Она выглядела так, будто ничего не случилось. Будто не подкладывала пакет в чужой рюкзак. Будто не смотрела мне в глаза и не врала. Мне стало тошно.
Я стоял у сосны и смотрел в небо. Звёзды были холодными — такими же холодными, как внутри меня. Ветер дул в лицо.
Она вышла через час. Я слышал, как скрипнула дверь, как её шаги зашуршали по траве. Она подошла близко — слишком близко. Я чувствовал её запах. Тот самый, от которого у меня всё внутри переворачивалось.
— Ты чего ушёл? — спросила она. Голос дрожал, но она старалась этого не показывать. Я знал эту её дрожь. Знал всё о ней. Но сейчас это знание ничего не значило.
— Не хотел мешать, — ответил я, не глядя на неё.
— Ты не мешал.
— Всё, Сара, — я поднял руку, чтобы остановить её. Чтобы она не подходила ближе. Чтобы не делала больнее. — Не надо.
— Что не надо? — её голос стал тише.
— Лечить меня. У тебя не получится.
— А я и не лечу, — сказала она. — Я просто рядом.
— Зачем?
— Потому что ты мой брат.
— Сводный, — отрезал я и посмотрел на неё. Холодно. Пусто. Как тогда, в первые дни, когда она только приехала и я ненавидел её за то, что она заняла чужое место. — И мне не нужна сестра, которая вечно лезет не в своё дело.
Она замерла. Я видел, как её лицо побледнело, как в глазах промелькнула боль. Но я не мог остановиться. Слова вырывались сами, горячие, злые, полные той обиды, которую я копил внутри.
— Ты пришла, расселась за столом, сделала вид, что всё нормально, — продолжал я. — А я не хочу притворяться. Я не хочу есть с тобой за одним столом. Не хочу, чтобы ты за мной бегала по лесу. Не хочу, чтобы ты обрабатывала мои раны и смотрела на меня своими жалостливыми глазами.
— Это не жалость, — её голос дрогнул.
— А что? — я усмехнулся — горько, устало. — Любовь? Ты сама не знаешь, что чувствуешь. И я — не знаю. И мне надоело притворяться, что между нами что-то есть.
Она смотрела на меня. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Только смотрела — так, будто видела меня в первый раз. Будто я был чужой. Будто я был врагом.
— Ты не это хотел сказать, — прошептала она.
— А ты не знаешь, что я хотел сказать.
— Знаю.
— Нет, — я покачал головой. — Не знаешь.
Я развернулся, чтобы уйти. Не мог больше смотреть на неё. Не мог слышать её голос. Не мог чувствовать её рядом, потому что это разрывало меня на части.
А потом она поцеловала меня.
Я не ожидал. Я стоял, чувствуя её губы на своих, и не мог двинуться. А потом ответил. Нежно, осторожно, будто боялся сломать. Будто она была единственным хрупким, что у меня осталось.
— Я люблю тебя, — выдохнула она. — Понимаешь? Я не смогу без тебя существовать.
Я смотрел на неё. На её лицо, мокрое от слёз. На её губы, которые ещё помнили мои. На её глаза — в них была надежда. Надежда, которую я собирался разбить.
— Тогда ответь на один вопрос, — сказал я.
— Какой? — спросила она, ещё не зная, что сейчас всё рухнет.
— Зачем ты подставила Николь?
Она замерла.
— Не поняла.
— Ты всё прекрасно поняла.
— Я...
— Хватит, Сара. Только не сейчас.
— Я не смогу сказать, — прошептала она. — Но я не хотела этого!
— Ну вот видишь? — я усмехнулся — горько, устало. — Ты не можешь быть честной даже сейчас.
— Откуда ты узнал? — спросила она, и в её голосе была такая боль, что у меня защемило сердце.
— Не отрицаешь? — я посмотрел на неё, и в моих глазах не было ни злости, ни обвинения. Только усталость. И какая-то странная, почти болезненная надежда, что она скажет что-то, что всё объяснит. Что это не она. Что я ошибся.
— Блять, откуда ты узнал! — она уже не спрашивала, она требовала.
— Сказали, — ответил я. — Точнее показали видео.
— Кто?!
— Не знаю. Сообщение прислали. Без имени.
Она вся тряслась. Стояла передо мной, сжимая кулаки, и я чувствовал, как земля уходит у неё из-под ног.
— Либо ты сейчас объясняешь, — сказал я, и голос мой стал жёстким, почти чужим, — либо мы больше не будем разговаривать.
Она замерла.
— Что? — прошептала она.
— Ты слышала.
— Маттео...
— Я жду, — я скрестил руки на груди.
— Я не могу... — прошептала она. — Я не могу, пожалуйста.
— Можешь, — сказал я. — Просто не хочешь.
— Ты не понимаешь!
— А ты объясни.
— Ладно, — выпалила она. — Я просто хотела отомстить. Ясно теперь? Она обижала моих подруг, из-за неё меня повели к директору. Из-за неё меня теперь отчитывают учителя. Из-за неё я должна убираться две недели. Она меня выбесила, и я решила проучить её. И я не жалею! Вопросы?
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то умирает.
— Ты же не такая, — сказал я. Голос дрожал. Я ненавидел, когда мой голос дрожал.
— Ты не знаешь, какая я, Маттео, — ответила она, — Ты ничего обо мне не знаешь.
— Молодец, — я кивнул. Слова выходили горькие, как яд. — Поздравляю. Надеюсь, ты довольна теперь.
Я развернулся и пошёл в лес. Не оглядываясь. Не веря, что она окликнет. Зная, что если я обернусь — не смогу уйти.
Она окликнула. Конечно, окликнула.
— Маттео! — крикнула она. — Стой, пожалуйста!
Я не остановился. Не мог. Потому что если бы я остановился, я бы разбился. Разбился о её слёзы, о её ложь, о её правду, которую я не хотел знать.
Я шёл через лес, ломая ветки, не разбирая дороги. Хотел убежать. От неё. От себя. От всего, что мы строили. Но она была везде. В шуме ветра. В треске костра. В звёздах, которые смотрели на меня холодными глазами.
«Ты ничего обо мне не знаешь».
Она была права. Я не знал. Я думал, что знаю. Думал, что вижу её насквозь. Но она умела прятать. Умела врать. Умела делать больно.
Я остановился у старой сосны, прислонился лбом к коре. Закрыл глаза.
— Почему? — прошептал я.
Вопрос повис в воздухе, бессмысленный, ненужный. Потому что ответа всё равно не было.
Она сказала: «Я не жалею».
Эти три слова ударили сильнее, чем любой кулак. Сильнее, чем все удары Кайла на ринге. Сильнее, чем всё, что я когда-либо чувствовал.
Я смотрел на неё — на её бледное лицо, на дрожащие губы, на глаза, которые не могли смотреть на меня. Она стояла передо мной — та, кто подложила пакет в чужой рюкзак. Та, кто смотрела мне в глаза и врала. Та, кто поцеловала меня и сказала «я люблю тебя». И теперь она говорила, что не жалеет.
Я не верил ей. Но слова всё равно резали. Острые, как битое стекло.
«Я не жалею».
Значит, всё было зря. Мои попытки придумать оправдание. Моя надежда, что она скажет: «Меня заставили, я не хотела». Но она сказала другое. «Я не жалею».
Я хотел закричать. Схватить её за плечи, встряхнуть, заставить сказать правду. Но не мог. Не мог даже пошевелиться. Стоял, смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё рушится. Не гнев. Не ненависть. Разочарование. Такое глубокое, что оно захлёстывало с головой, не давая дышать.
Я думал, что знаю её. Думал, что она — та, кто не способна на жестокость. Кто будет защищать, даже если её ударят в ответ. Кто плачет над чужими ранами и не может пройти мимо чужой боли. А она подложила пакет в рюкзак. И не жалела.
Даже сейчас, когда она разбила мне сердце, я думал только о том, как она дрожала, когда говорила эти слова. Как её голос срывался. Как она кусала губу, чтобы не заплакать.
Я стоял так долго. Время потеряло смысл. Осталась только боль. Она заполнила всё — каждую клетку, каждый вздох, каждую мысль. Она была во всём: даже в моём собственном сердцебиении, которое, казалось, медленно замирало.
«Я не жалею».
Я ударил кулаком по стволу. Раз, другой, третий. Кора расцарапала кожу, на костяшках выступила кровь. Но боль физическая была ничем по сравнению с той, что внутри.