Элита.

Я сидела на кровати, листала телефон, собираясь вставать. День только начинался, солнце едва пробивалось сквозь шторы, в доме было тихо — Тиана ещё спала, мама с Ричардом, наверное, пили кофе внизу.
Дверь моей комнаты распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену.
Маттео.
Он влетел как ураган — злой, взвинченный, не такой, как обычно. Бешеный.
— Ты больной?! — крикнула я, вскочив с кровати. — Ты что делаешь!
Он не отвечал. Рвал ящики комода, выкидывал вещи на пол, заглядывал под кровать, открывал шкаф и скидывал полки.
— Маттео! Прекрати!
Молчание. Только грохот, треск, его тяжёлое дыхание.
Он застыл.
Замер перед открытым шкафом, в руке — какая-то папка, которую я раньше не видела. Кожаная, тёмно-синяя, на углах потёртая.
— Какого чёрта это у тебя здесь делает? — спросил он, поворачиваясь ко мне.
— Не поняла? — я смотрела на папку, не понимая, о чём он. — Я её в первый раз вижу.
— Ты нахрена в моей комнате копалась?! — рявкнул он, делая шаг ко мне.
— Я не копалась в твоей комнате! — закричала я в ответ. — Я вообще не знаю, что это!
— Тебе не жить, если ты читала содержимое, — сказал Маттео. Смотрел на меня так, будто я была врагом. Хуже — предателем.
— Да что я тебе сделала?! — выкрикнула я, и голос сорвался. Внутри всё кипело — от обиды, от злости, от бессилия. — Один раз прокатилась в машине Джейсона и я уже такая ужасная, плохая?
Он молчал.
— Вспомни, что было в начале, когда я только сюда приехала! — продолжала я, уже не сдерживаясь. — Я через столько прошла, чтобы вы наконец приняли меня. Почему я вообще должна добиваться вашего согласия на примирение?
— Сара.
— Хватит уже! — я не дала ему договорить. — Если не хочешь перемирия, пусть так и будет. С меня довольно. Я ведь поверила тебе.
Последние слова вырвались сами.
— Поверила? — переспросил он.
— Да, — ответила я, вытирая слёзы, которые предательски потекли по щекам. — Поверила. Когда ты извинялся в машине. Когда учил меня стрелять. Когда спас на вечеринке. Я думала... — я запнулась. — Думала, что мы можем быть семьёй. Настоящей.
Маттео молчал. Смотрел на меня, сжимая папку.
— Знаешь что? — сказала я, подходя к двери. — Забери эту папку. Выкинь. Сожги. Мне всё равно. Но больше не смей обвинять меня в том, чего я не делала.
Я вышла на кухню. Вся дрожала.
Руки тряслись, ноги подкашивались, в горле стоял ком, который не давал дышать. Я сжала край столешницы, чтобы не упасть. Мама сидела за столом, пила кофе, листала телефон. Увидела меня — и сразу побледнела.
— Дочка, что случилось? — она встала, протянула ко мне руку.
Я отшатнулась. Не потому, что не хотела. Потому что не могла — если бы она дотронулась, я бы закричала.
— Это всё ты виновата, — сказала я. Голос дрожал, срывался. — Всё из-за тебя!
— Сара...
— Нахер ты меня сюда притащила?! Зачем?! — я не орала, я уже кричала. Задыхалась, глотала воздух, как рыба на берегу. — Я здесь никого не знала! У меня был дом, в Испании! Ты просто растоптала все мои мечты! Всё моё будущее!
— Дочка...
— И ты называешь себя матерью?! — я сжала край стола так, что побелели пальцы. Слёзы текли по щекам, голос срывался на хрип. — Я убила человека из-за тебя! Не человека, людей!
Крик повис в воздухе. Мама замерла, прижала руку ко рту. В дверях показался Ричард — каменный, молчаливый. Потом Райан. Потом — Маттео.
Я смотрела на всех них — на эту новую семью, которая стала моей, но никогда не станет родной. На мать, которая врала мне годами. На мужчину, который разрушил мою старую жизнь.
— Пожалуйста... — начала мама.
— Заткнись, — прошептала я. — Заткнись, умоляю.
Я взяла край стола и перевернула его. Верх дном.
Тарелки посыпались на пол, зазвенели, разбиваясь на тысячу осколков. Чай, кофе, сок — всё потекло по полу, смешиваясь в грязную лужу. Мама вскрикнула, отскочила. Ричард шагнул вперёд, но Райан перехватил его за руку.
Я стояла посреди кухни, сжимая кулаки, тяжело дыша, и смотрела на эту разруху — и чувствовала, как внутри становится пусто. Внутри было огромное отчаяние.
— Я убила человека, — сказала я тихо. — Чтобы защитить вашу семью. А вы так и не стали моей.
Я увидела пистолет на полке и выхватила его.
Не знаю, чей он был. Маттео, Райана, может, самого Ричарда. Я не думала.
Рука легла на рукоять так естественно, будто он был продолжением меня. Я взвела затвор — щелчок прозвучал оглушительно в тишине утра.
— Ты чего, — голос Райана. Он стоял в дверях гостиной, бледный, с округлившимися глазами. — Опусти.
— Не подходи, — сказала я.
— Пожалуйста.
Мои руки дрожали. Пистолет ходил ходуном, но я сжимала его так, что костяшки побелели.
— Ты не хочешь этого делать, — тихо сказал Райан.
— Откуда ты знаешь, чего я хочу? — мой голос сорвался. — Ты вообще не знаешь, что у меня внутри.
— Знаю, — он сделал осторожный шаг вперёд. — Ты боишься. Ты злишься. Ты устала. Но ты — не убийца.
— Ты не видел, что я делала, — прошептала я. — Ты не знаешь, на что я способна.
— Я видел твои глаза после выстрела. Ты не хотела этого.
Я молчала. Пистолет дрожал в руке.
— Сара, — раздался голос мамы. Дочка, опусти оружие, — она не плакала, не была бледной, но переживала до ужаса.
— Не называй меня так, — сказала я. — Ты не имеешь права. Ты продала меня этой семье. Ты врала мне всё время.
— Я хотела защитить тебя.
— Защитить? — я засмеялась — горько, надрывно. — Ты втянула меня в мафию! Я убила людей! И ты называешь это защитой?
— Опусти пистолет, — голос Ричарда. Твёрдый, спокойный. Командирский.
— Не указывай мне.
Маттео вышел из тени. Медленно, плавно, как хищник. Смотрел на меня — не на пистолет, в глаза.
— Опусти.
— Почему? — спросила я. — Чтобы ты снова сказал, что я никто? Чтобы я не подходила ближе чем на три метра? Что я чужая?
— Ты не чужая, — сказал он.
Я рассмеялась. Истерически.
Он сделал шаг. Я вскинула пистолет, направила ему в грудь.
Все замерли.
— Ещё шаг, — сказала я. — Ещё один шаг, и...
— И что? — он не остановился. — Ты выстрелишь в меня?
— Да.
Он подошёл вплотную. Я сжимала пистолет, упираясь дулом в его куртку. Он смотрел на меня. Не отводил взгляд.
— Стреляй, — сказал он тихо. — Если правда хочешь — стреляй.
Мои руки дрожали. Слёзы текли по щекам.
Мы стояли друг напротив друга. Маттео сжал ствол, я — рукоять. Мы начали его выхватывать друг у друга. Пистолет ходил ходуном между нами, как живой, как зверь, который не знал, кого укусить.
— Отпусти, — сказал он тихо.
— Отпусти ты, — ответила я.
— Сара мать твою!
— Не называй меня так!
Мы рванули одновременно. Каждый в свою сторону — пальцы заскользили по металлу, дыхание сбилось. Я чувствовала его пальцы поверх своих, чувствовала, как он пытается вырвать оружие, но я держала крепко — вцепилась мёртвой хваткой, как за жизнь.
— Отпусти, дура! — крикнул он.
— Не... от... пу... щу! — выдохнула я сквозь зубы.
Раздался выстрел.
Громко. Очень громко. Так, что заложило уши и всё поплыло перед глазами.
Мы все застыли. Замерли. Будто время остановилось.
Я смотрела на Маттео. Он смотрел на меня. Мы оба посмотрели вниз — но крови не было. Ни на мне, ни на нём.
— Живы, — выдохнул он.
— Живы... — повторила я.
Вдруг мама ошатнулась.
Сначала я не поняла — просто она качнулась, схватилась рукой за живот, прижала ладонь к светлой блузке. А потом я увидела.
Кровь. Тёмная, густая, расползалась по ткани, капнула на пол.
— Мама? — мой голос был чужим, — Мама! — закричала я.
— Всё хорошо, дочка, — прошептала она. — Всё... хорошо...
Она осела на пол.
— Мама! — я бросила пистолет — или он сам выпал, не помню. Упала на колени рядом с ней, прижала руки к её животу, пытаясь остановить кровь.
Я рыдала как в последний раз.
— Не надо, — шептала она. — Не плачь...
— Вызывайте скорую! — закричала я. — Кто-нибудь! Скорую! Быстрее!
Ричард застыл. Его глаза расширились. Он смотрел на неё так, будто теряет свою жизнь. В одно мгновение сорвался с места, оттолкнул меня с такой силой, что я стукнулась об пол и больно приложилась плечом. Он упал на колени рядом с мамой, прижал руки к её животу, пытаясь остановить кровь.
— Изабелла, — голос его дрожал. — Не смей. Слышишь? Не смей.
Мама уже почти закрыла глаза. Её веки тяжелели, дыхание становилось тише, реже. Кровь всё ещё сочилась между пальцами Ричарда, который держал её, прижимал к себе, шептал что-то бессвязное, как молитву.
— Мама, пожалуйста, — я лежала на полу, рядом с ней, не могла встать — ноги не держали. — Я прошу тебя, прости меня, — мой голос дрожал, срывался на шёпот, на всхлип. — Прости меня за всё. Я не хотела. Я не хотела, мама.
Маттео стоял столбом. Бледный. Он вызвал скорую. Райан держался за стену, смотрел на маму, на её закрывающиеся глаза, и не двигался — будто боялся, что любое движение приблизит конец.
— Я люблю тебя, — прошептала я, вытирая слёзы, которые текли сами, без остановки. — Ты слышишь? Я люблю тебя. Только не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня.
— Доченька... — мамин голос был еле слышен. — Не плачь...
— Я не плачу, — всхлипнула я. — Я не плачу. Только не закрывай глаза. Смотри на меня. Пожалуйста. Смотри на меня.
Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая была только для меня — тёплой, родной. И закрыла глаза.
— Мама! Нет! Нет! Мама!
Сирена за окном прорвала тишину. Скорая. Наконец-то.
Я не помнила, как они забежали. Как оттеснили нас, как положили её на носилки, как увезли.
Все поехали в больницу. Я приехала позже.
Когда я добралась до больницы, операция уже шла. Два часа. Я сидела в коридоре на жёстком пластиковом стуле, сжимая в руках бумажный стакан с кофе, который никто не пил. Рядом — Маттео, Райан, Ричард. Никто не говорил. Тишина давила так, что закладывало уши.
Дверь открылась. Вышел врач — уставший, бледный, в зелёной шапочке и маске, которую он снял, только выйдя.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал он.
Я замерла.
— Мать спасли, — он перевёл взгляд на Ричарда. — Но ребёнка, к сожалению, нет. Примите наши соболезнования.
Слово «ребёнок» повисло в воздухе.
Я смотрела на Ричарда. Он сидел, опустив голову, не двигался. Маттео закрыл лицо руками. Райан застыл, глядя в стену.
— Какого ребёнка? — спросила я.
Никто не ответил.
— Какого ребёнка? — повторила я громче.
— Она была беременна, — ответил глухо Райан.
У меня подкосились ноги.
Я села на пол — или упала, не помню. Смотрела на белые стены, на холодный свет ламп, на врача, который стоял и ждал, что мы скажем.
— Я не знала, — прошептала я. — Я не знала...
— Это был сюрприз, — сказал он.
Я закрыла лицо руками. Тело трясло — от холода, от шока, от того, что внутри разрывалось на части. Я убила своего брата или сестру. Ещё не родившегося. Маленького. Невинного.
Казалось, какая-то частичка меня умерла в тот момент. Я сидела на полу, плакала, не двигаясь, смотрела в одну точку, не знаю сколько. Время остановилось — или его просто не существовало.
Я не чувствовала холода пола, не слышала голосов, не замечала, как вокруг ходят люди, как врач что-то говорит. Я просто сидела и смотрела в пустоту.
И вдруг меня резко подняли. Чьи-то сильные руки схватили за плечи и поставили на ноги. Я не успела понять, что происходит — в следующую секунду влепили пощёчину. Громкую, хлёсткую, от которой голова дёрнулась в сторону.
Я ошатнулась.
Это был Ричард.
Он стоял передо мной, тяжело дыша, с красными глазами, с трясущимися губами. Я никогда не видела его таким — сломленным, потерянным.
— Ты, — голос его дрожал. — Это ты во всём виновата!
— Отец, — Маттео шагнул вперёд.
— Не лезь! — рявкнул Ричард. — Она схватила пистолет. Она — твоя сестра — начала эту вакханалию! Из-за неё Изабелла в реанимации! Из-за неё...
Он не договорил. Голос сорвался.
Я стояла, прижимая руку к горящей щеке, и смотрела на него.
— Простите... — сказала я тихо.
— Убирайся, — сказал он.
— Что? — не поняла я.
— Убирайся из моего дома. Пока я не сделал то, о чём потом пожалею.
Я смотрела на него. На его сжатые челюсти, на ненависть в глазах, на руки, которые дрожали.
— Хорошо, — сказала я. — Я уйду. Всё правильно. Я уйду.
Я вышла прочь из больницы, шел дождь. Слез уже не было, только пустота.
Я просидела в парке весь день. Была мокрой насквозь. Дождь лил с утра, не переставая, и я уже давно перестала его замечать. Волосы прилипли к лицу, вода стекала по шее за воротник, пальцы онемели — но я не уходила. Мне некуда было идти. Я смотрела на мокрые листья, на пустые качели, на серое небо, которое, казалось, плакало вместе со мной.
А потом я услышала шаги. Быстрые, тяжёлые, кто-то бежал по мокрой дорожке. Я подняла голову — и увидела его. Папа. Он выбежал из-за поворота, запыхавшийся, промокший насквозь, без зонта, без куртки — просто в рубашке, которая прилипла к телу.
— Я искал тебя везде, дочка! — он подбежал и упал передо мной на колени прямо в лужу. Схватил меня за плечи, притянул к себе. — Как ты? Ты замёрзла? Ты вся мокрая! Что с тобой? — голос срывался, дрожал. Он обнимал меня так крепко, будто боялся, что я исчезну.
Я не могла говорить. Слёзы смешались с дождём, и я просто стояла, прижавшись к его плечу, и чувствовала, как он дрожит — то ли от холода, то ли от страха.
— Папа, — прошептала я. — Папа, я убила... я...
— Тише, — он погладил меня по спине. — Я всё знаю. Маттео звонил. Не надо, Сара. Не надо сейчас.
— Я не хотела, — всхлипнула я. — Я не хотела, чтобы она пострадала.
— Знаю, — сказал он. — Я знаю, дочка. Ты не такая. Ты никогда не была такой.
Он помог мне встать, обнял, повёл прочь из парка.
— Пойдём, — сказал он. — Ты замёрзла. У меня машина недалеко.
Мы шли по мокрым улицам. Папа держал меня под руку, прижимал к себе, и я чувствовала его тепло — даже сквозь мокрую одежду, даже сквозь холод, который был внутри.
— Ты где был? — спросила я.
— Искал тебя, — ответил он. — Обзвонил всех, кого знал.
— А мама?
— В больнице. Врачи говорят, будет жить. — он посмотрел на меня.
Мы сели в машину. Папа включил печку на полную, достал из багажника сухой плед, укутал меня.
— Куда мы едем? — спросила я.
— Ко мне. В отель. Отогреешься, поешь, поспишь. Завтра решим, что делать дальше.
— А Ричард?
— Ричард сейчас не в себе, — сказал он. — Он потерял ребёнка. Он злится на весь мир. Не только на тебя.
— Но он меня выгнал.
— Он выгнал тебя, потому что не знал, куда деть свою боль, — папа взял меня за руку. — Это не оправдание, но объяснение. Дай ему время.
— Он не простит.
— Тогда будешь жить со мной, — ответил он. —Я всегда рядом.
Утром я не поела. Сидела рядом с папой, который заказал себе завтрак в номер — кофе, омлет, тосты с джемом. Вкусно пахло, но меня мутило от одного запаха еды. Я смотрела в окно на серое небо и думала о маме. О том, что она там, в больнице, одна. О том, что я не знаю, простит ли она меня.
— Поешь, родная, — сказал папа, отодвигая ко мне тарелку с тостами. — Нельзя так себя мучить.
— Не хочу, пап, — ответила я, отворачиваясь.
Он выдохнул. Положил вилку, отодвинул чашку с кофе. Посмотрел на меня долгим взглядом — тем самым, от которого в детстве мне становилось одновременно страшно и спокойно. Взрослым, усталым, но всё ещё родным.
— Девочка моя, — сказал он.
Я молчала, сжимая пальцами край пледа.
— Ты работаешь в ФБР? — спросила я.
Он замер. Не ожидал. Смотрел на меня, будто решал, что ответить.
— Почему ты спрашиваешь? — осторожно сказал он.
— Потому что мама сказала, — ответила я. — Сказала, что она была агентом. Что вы оба работали на ФБР. Что ты ушёл... — голос дрогнул. — Что ты ушёл не потому, что вы разлюбили друг друга.
Он молчал. Долго.
— Да, — сказал он наконец. — Я работал в ФБР. И твоя мать — тоже. Она выбрала другую сторону. Мы разошлись во взглядах, но развелись не из-за этого.
— А из-за чего? — спросила я.
— Не из-за работы. Не из-за денег. Не из-за того, что она стала чужой. Мы развелись потому, что я не смог её защитить.
Я замерла.
— Взяли в плен, — продолжил он. Голос дрожал, но он старался говорить ровно. — Её. На три месяца. Я искал её каждый день, каждую ночь. Я прошёл через все круги ада, чтобы найти её. А когда нашёл... она была не прежней.
— Что с ней сделали? — прошептала я.
— Не спрашивай, — попросил он. — Не надо. Я не вывезу вспоминать. И ты не вывезешь знать.
Он сжал мою руку. Крепко, почти больно.
— Мы пытались сохранить брак. Год. Два. Но она изменилась. Не потому, что разлюбила, — он посмотрел на меня, глаза блестели. — Потому что боялась. Боялась, что я снова её не спасу. Боялась, что я погибну, пытаясь её защитить. И она ушла сама. Сказала: «Я люблю тебя, но я не могу быть твоей слабостью».
— А ты?
— А я не смог её отпустить, — сказал он. — Но и удержать — не смог.
Он замолчал. Я смотрела на его профиль — на морщины, которых раньше не было, на седину, на руки, которые когда-то держали меня маленькую, а теперь сжимали чашку с остывшим кофе.
— Пап, — позвала я.
Он повернулся.
— Ты спас её тогда. Ты её нашёл. Это главное.
— Главное — что она жива, — ответил он. — И что ты у меня есть. Вы обе.
Я обняла его. Долго, как в детстве. И он обнял в ответ. Не отпускал.
— Мы справимся, — сказал он.
— Справимся? — переспросила я.
— Ты, я, она. Вместе. Не как раньше. Но мы справимся.
Я хотела верить. Он никогда не врал. Даже когда молчал. Даже когда был далеко.
— Пап, — прошептала я.
— Ммм?
— Я люблю тебя.
— Я тебя больше, — ответил он.
Мы сидели в номере отеля, на диване, укрытые одним пледом.
— Пап, — сказала я.
— Что?
— Поехали к ней.
— Сейчас?
— Сейчас, — кивнула я. — Не могу больше ждать.
Он встал, протянул мне руку.
— Поехали, дочка. Поехали.
Мы поднялись на третий этаж, прошли по длинному коридору мимо палат. Остановились у нужной двери. Папа посмотрел на меня.
— Я подожду здесь, — сказал он. — Она тебя первая должна увидеть. Без меня.
— Ты не хочешь...
— Хочу, — перебил он. — Но не сейчас. Она не готова. А ты — нужна.
Он отпустил мою руку, поцеловал в макушку и отошёл к окну в конце коридора.
Я постояла секунду, собираясь с духом. Толкнула дверь.
Мама лежала на кровати, бледная, с капельницами, с темными кругами под глазами. Её лицо казалось чужим — осунувшимся, старше. Но когда она увидела меня, в глазах зажглось что-то тёплое.
— Сара, — прошептала она. — Ты пришла.
Я не могла говорить. Просто подошла, села на край кровати, взяла её за руку.
— Мама, — выдохнула я. — Я не хотела, — всхлипнула я. — Я не хотела, чтобы ты... я не знала, что ты стоишь там. Я не знала, что ты беременна. Прости меня. Пожалуйста, прости.
— Ты не виновата, — ответила она. Голос слабый, но твёрдый. — Я сама не сказала. Хотела сделать сюрприз. Глупая, да?
Я не знала, смеяться или плакать.
— Мама...
— Сара, посмотри на меня, — попросила она.
Я подняла глаза.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Слышишь? Я люблю тебя, и я не виню тебя. Ни в чём. Ты не хотела, чтобы я пострадала. Я знаю.
— Я хотела защитить нас, — прошептала я.
— Я знаю, — повторила она. — И я тебя буду защищать. Всегда. Даже если для этого придётся снова встать между тобой и пулей.
Я уткнулась лицом в её плечо. Она гладила меня по голове. Мы сидели так — мама и дочь — в больничной палате, и боль понемногу отпускала. Не уходила, нет. Но становилась чуть легче.
— Он здесь, — сказала я.
— Кто?
— Папа. Он привёз меня. Ждёт в коридоре.
Мама закрыла глаза.
— Попроси его войти, — тихо сказала она.
Я вышла, подошла к отцу.
— Она хочет тебя видеть, — сказала я.
Папа замер. Я видела, как напряглись его плечи, как он сжал челюсть.
— Иди, — сказала я. — Она ждёт.
Он кивнул и вошёл.
Я не пошла за ним. Осталась стоять у двери, смотрела в окно на серое небо, и думала о том, что, может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, эта семья — моя настоящая семья — сможет склеиться.
Даже если трещины останутся навсегда.
Через полчаса папа вышел. Глаза красные, но лицо спокойное.
— Поговорили, — сказал он.
— И что?
— Помирились. Не как раньше, но... шаг вперёд.
Я обняла его.
Мы сидели с мамой в палате, держались за руки, говорили о чём-то неважном — о погоде, о том, как я похудела, о том, что Тиана скоро придёт в гости. Впервые за несколько дней мне было почти спокойно. Почти.
Дверь открылась без стука.
В палату вошли двое. В форме. Федеральная полиция. Министерство юстиции.
Я замерла. Мама напряглась, но не отпустила мою руку.
— Сара Хадсон? — спросил один из них — высокий, с жёстким лицом и нашивками, которые я не успела разглядеть.
— Да, — ответила я. Голос прозвучал глухо.
— На вас поступила жалоба за причинение угрозы жизни Изабеллы Хадсон, — сказал он, зачитывая что-то с планшета. — Прошу пройти за нами и не сопротивляться.
Сердце ушло вниз. Я посмотрела на маму. Она побледнела, но её лицо оставалось спокойным.
— Это ошибка, — сказала она твёрдо. — Я не подавала никакой жалобы. Моя дочь не угрожала мне.
— Жалоба поступила не от вас, миссис Хадсон, — ответил полицейский. — Нам приказано доставить Сару Хадсон в участок для дачи показаний.
— Кто? — спросил папа, вставая с места. Он вышел из тени у окна, где стоял всё это время. — Кто подал жалобу?
Полицейский посмотрел на него холодно.
— Эта информация не разглашается.
— Я её мать, — мама попыталась приподняться на кровати, но вторая полицейская — женщина — мягко, но твёрдо вернула её на место.
— Вам нельзя вставать, миссис Хадсон. Всё будет в порядке, не волнуйтесь.
— Я не оставлю её, — сказал папа, шагнув ко мне.
— Не подходите, — сказал высокий полицейский, положив руку на кобуру. — Не заставляйте нас применять силу.
Я посмотрела на маму.
— Всё хорошо, — сказала я, — Всё хорошо, мама. Я разберусь.