Элита.

Ричард стоял у камина, заложив руки за спину. Мама — рядом, бледная, теребила край свитера. Я сразу поняла: сейчас скажут что-то важное. И неприятное.
— Мне нужно сказать вам важную новость, — начал Ричард.
— Быстрее уже, — бросил Райан, не поднимая головы от телефона. В его голосе — привычное раздражение. Он всегда так огрызался на отца. Особенно когда чувствовал, что сейчас начнётся что-то, что ему не понравится.
— Мы женимся с Изабеллой, — сказал Ричард.
Тишина.
Я смотрела на маму. Она не поднимала глаз. Смотрела в пол, теребила край свитера — нервно, быстро.
— Свадьба через неделю, — добавил Ричард. — Мы давно уже всё готовили. Вам не говорили, так как хотели устроить сюрприз.
— Сюрприз? — переспросил Маттео. Голос тихий, но в нём звенел металл. Он стоял у окна, спиной ко всем. Не обернулся.
— Мы не хотели вас нервировать заранее, — мягко сказала мама. — Думали, так будет лучше.
— Лучше для кого? — Райан поднял голову. Телефон отложил. На лице — холодная усмешка. — Для нас? Или для вас?
— Райан, — предостерегающе сказал Ричард.
— А что? Ты женишься на женщине, которую мы знаем несколько месяцев. И хочешь, чтобы мы плясали от счастья?
— Ты будешь вести себя прилично, — Ричард повысил голос. — Это мой дом. Моё решение. И вы его примете.
— Ах да, простите! Это ведь теперь ваш дом, вашей семьи! А мы так, болтаемся под ногами, — огрызнулся Маттео.
Он резко развернулся. Я увидела его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей.
— Ты хоть спросил нас? — спросил он. — Спросил, хотим ли мы чужую женщину в этом доме?
— Изабелла не чужая, — ответил Ричард.
— Она чужая, — отрезал Маттео. — И её дочь — тоже.
Он посмотрел на меня. Я не отвела взгляд. Пусть. Он и так знает, что я не враг. Просто ему нужно на ком-то сорвать злость. Пусть на мне.
— Маттео, не надо, — тихо сказала мама.
— Замолчи, — бросил он ей. — Это не твоё дело, — Знаешь как мне больно даже смотреть на тебя? Знаешь как больно осознавать, что моей матери сразу нашли замену? Меня заставили принять тебя и твою дочь. Нас никто даже не спрашивал. Я тебя ненавижу, — проговорил он тихо.
Он развернулся и вышел, не сказав ни слова.
Райан поднялся следом. У двери остановился.
— Поздравляю, — бросил он Ричарду и маме. Холодно. Без эмоций. Как будто желал смерти.
Дверь за ним хлопнула. Они ушли из дома.
— И ты молчала? — спросила я.
Голос дрожал. Не от страха — от обиды. От предательства.
— Сара...
— Ты для меня самый родной человек, — перебила я, вставая. Слова вырывались сами, горячие, как лава. — Самый близкий. И ты от меня такое скрыла?
Мама подняла голову. В её глазах блестели слёзы.
— Я не хотела, чтобы ты волновалась.
— Не хотела, чтобы я волновалась? — я почти кричала. — Ты выходишь замуж за человека, чьи сыновья меня ненавидят! Ты перевезла меня через океан, в чужую страну, в чужой дом, и ты не хотела, чтобы я волновалась?
— Я люблю его, — тихо сказала она.
— А я? — спросила я. — Ты меня любишь?
— Как ты можешь так спрашивать?!
— А как мне спрашивать?! — голос сорвался. — Ты ничего мне не сказала! Ни про свадьбу! Ни про переезд! Ни про то, что у меня теперь будут братья, которые мечтают, чтобы я исчезла! Ты просто взяла и решила всё за меня!
Мама заплакала.
— Я не хотела, чтобы тебе было больно.
— А мне больно! — крикнула я. — Очень больно! И не потому, что ты выходишь замуж, а потому, что ты мне не доверяешь!
Мы замолчали.
Я ушла к себе в комнату.
— Когда это уже закончится, — прошептала я себе.
Я набрала номер брата, Джоша. Долгие гудки, один за другим.
— Сара? — голос сонный, встревоженный. — Ты чего в час ночи?
— Джош, — выдохнула я. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он замолчал.
— Мама выходит замуж, — сказала я. — Через неделю. За Ричарда Хадсона.
— Знаю, — ответил он.
Я замерла.
— Что?
— Я знаю, Сара. Она мне звонила. Неделю назад.
— И ты молчал? — голос дрогнул. — Ты мне ничего не сказал?
— Она просила не говорить. Сказала, что хочет сама всё объяснить.
— Она ничего не объяснила! — я почти кричала. — Она просто поставила меня перед фактом!
— Сара, успокойся, — голос Джоша стал твёрже. — Сядь, выдохни.
Я села на кровать, сжала подушку.
— Всё это время ты всё знал. Знал про переезд, про Ричарда, про свадьбу. И ничего мне не сказал.
— Потому что так было нужно, — ответил он.
— Поговори со мной.
Он помолчал. Потом я услышала, как он сел на кровать — знакомый скрип, который я помнила с детства.
— Рассказывай, — сказал он.
И я рассказала все. От начала до конца.
Джош слушал. Не перебивал. Поддерживал. Иногда вздыхал, иногда качал головой — я чувствовала это даже через телефон.
— А как ты? — спросила я. — Как там всё?
— Всё как обычно, — ответил он. — Мэган приходит по выходным. У нас теперь кот.
— Кот? — удивилась я. — Ты ненавидишь котов.
— Этого полюбил. Он похож на тебя — такой же упрямый и не даёт себя гладить, когда не хочет.
Я улыбнулась.
— Как его зовут?
— Сара-младший, — серьёзно сказал Джош.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, от души.
— Я скучаю по тебе, — сказала я.
— А я по тебе, сестрёнка.
Мы замолчали. Я слышала его дыхание — спокойное, ровное, как в детстве, когда мы засыпали в одной комнате и он рассказывал мне сказки, которых не было в книжках.
— Сара, — позвал он.
— Мм?
— Ты справишься. Ты сильная. Всегда была.
— А если я не хочу быть сильной? — тихо спросила я. — Если я хочу просто быть маленькой, чтобы кто-то меня пожалел и сказал, что всё будет хорошо?
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Ты же не знаешь, — прошептала я.
— Знаю, — ответил он. — Потому что у тебя есть я. А пока есть я — всё будет хорошо. Правда.
Я закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — не от боли, от облегчения.
— Спасибо, брат.
— За что?
— За то, что ты есть.
— И ты есть, — ответил он. — Засыпай уже. Завтра позвоню.
— Позвонишь?
— Обещаю.
Я сбросила звонок, положила телефон на тумбочку.

Прошла неделя. День свадьбы пришел слишком быстро.

Прошла неделя. День свадьбы пришёл слишком быстро. И, как назло, он тянулся бесконечно.
Всё началось с утра. Мама проснулась в шесть — я слышала, как она ходит по комнате, как звонит организаторам, как смеётся с кем-то по телефону. Я лежала в кровати, смотрела в потолок и думала: сегодня. Сегодня она станет чьей-то женой. Не просто женой — женой Ричарда Хадсона. Главой Элиты. Лидером мафии. За эти дни я все разузнала про Элиту.
К восьми утра дом гудел. Визажисты, парикмахеры, фотографы. Тиана носилась по коридорам в пижаме и визжала от восторга. Мама пила шампанское и смеялась. Её подруги — те немногие, что прилетели из Испании, — суетились вокруг, поправляли фату, кружево, туфли.
Я сидела в углу с чашкой кофе и смотрела на это всё, как на чужой праздник. Потому что он был чужим.
Маттео и Райан не спустились к завтраку. Их комнаты были закрыты. Ричард не настаивал. Сегодня он был счастлив — впервые за долгое время я видела его улыбку настоящей, а не дежурной.
— Сара, поможешь застегнуть? — позвала мама.
Я подошла. Поправила платье, фату, туфли.
— Ты красивая, — сказала я.
— Спасибо, дочка.
Она поцеловала меня в щеку, и я почувствовала запах её духов — тот самый, из детства. У меня защипало в носу.
— Не плачь, — сказала она. — А то я разревусь.
— Я не плачу, — ответила я.
Но в глазах уже стояли слёзы.
Загс встретил нас музыкой и цветами. Гости заполнили зал — яркие платья, дорогие костюмы, смех, поцелуи. Все обнимались, поздравляли, фотографировались. Я узнавала лица — друзья Ричарда, важные люди, которых я видела по телевизору. Все улыбались. Все были счастливы.
Кроме нас троих.
Маттео сидел за столом, скрестив руки. Чёрный костюм, белая рубашка, идеальный галстук. Но лицо — каменное. Он смотрел на отца, который смеялся с гостями, и я видела, как напряжены его плечи.
Райан сидел в углу, смотря в телефон. Делал вид, что ему всё равно. Но я заметила — его пальцы застыли над экраном. Он не читал. Просто смотрел в одну точку.
— Ты как? — спросила я, подходя к Маттео.
— В полном порядке, — ответил он, не глядя.
— Не похоже.
— А что я должен делать? Радоваться? Смеяться? Танцевать?
— Хотя бы не портить праздник.
Он посмотрел на меня. В его глазах не было злости — только усталость.
— Я не порчу. Я просто присутствую.
Церемония была красивой. Мама шла под руку со мной, улыбалась, плакала, смеялась. Ричард ждал у алтаря, серьёзный но счастливый. Священник говорил слова. Кольца. Клятвы. Поцелуй.
Гости аплодировали.
Маттео не аплодировал. Райан — тоже.
После церемонии — банкет. Шампанское, тосты, танцы. Мама танцевала с Ричардом, потом с друзьями, потом с Тианой, которая кружилась в своём розовом платье, счастливая и беззаботная.
Гости веселились. Кто-то пел, кто-то плакал от умиления, кто-то уже ловил букет — хотя мама ещё не бросала.
Я сидела за столом, сжимая бокал с соком. Ко мне подходили, поздравляли, желали счастья. Я улыбалась, благодарила, делала вид, что всё отлично.
Но внутри всё кипело.
Маттео и Райан сидели за своим столом, не разговаривали друг с другом, не танцевали, не пили.
К десяти вечера я устала.  Я вышла на улицу, села на скамейку. Ночь была тёплой, звёзды — яркими. Где-то там, за океаном, осталась моя старая жизнь. Та, в которой у меня был дом. И отец. И Джош.
— Покурить не дашь?
Я подняла голову. Райан.
— Не курю.
— И правильно, — он сел рядом, вытянул ноги. — Долго этот цирк будет длиться?
— Не знаю. До утра, наверное.
— Пристрелить бы кого-нибудь, — вздохнул он.
Я усмехнулась. Впервые за день.
— Маттео где?
— Уехал.
Я кивнула. Понимала.
Райан помолчал, потом встал.
— Мы теперь в одной лодке.
Он ушёл. Я осталась одна. Сидела, смотрела на звёзды и думала о том, что сегодня мама стала женой главы мафии. Что сегодня я стала Хадсон официально. Что сегодня началась моя новая жизнь.
— Сара! — позвала мама из дверей ресторана. — Идём, сейчас торт будут резать!
Я встала, поправила платье, улыбнулась.
— Иду!
Я вошла внутрь.

Вдруг дверь в зал открылась с глухим ударом.
Я обернулась.
На пороге стоял человек. В чёрном — куртка, джинсы, кепка, надвинутая на глаза. Лица не разглядеть. Только руки. И пистолет.
— Ричард Хадсон! — голос прозвучал громко, перекрывая музыку. — Ты ответишь за всё!
Тот нажал на спусковой крючок.
А потом случилось то, чего никто не ожидал.
Райан.
Он сидел ближе всех к Ричарду. Увидел движение стрелка — и просто прыгнул. Не думая. Не раздумывая. Он закрыл отца собой.
В ту же секунду грохнул выстрел.
Казалось весь мир застыл, время остановилось. Райан стоял и держал рану руками, кровь шла без остановки. Он упал на Ричарда, и они оба рухнули на пол. Гости закричали. Кто-то бросился к выходу, кто-то замер в шоке.
— Райан! — крик Ричарда разорвал воздух.
Я не помню, как оказалась рядом. Помню только, что бежала, расталкивая людей, и упала на колени рядом с ним.
Кровь. Много крови. На его белой рубашке расплывалось красное пятно.
— Райан! — позвала я. — Райан, смотри на меня!
Его глаза были открыты.
— Больно, — прошептал он.
— Знаю, знаю, — я сжимала его руку. — Скорая уже едет. Ты будешь жить, слышишь? Ты будешь жить.
Вдруг откуда-то появился Маттео. Я не узнала его в первую секунду.
Вся его белая рубашка была в крови — свежей, ещё блестящей. Лицо превратилось в один сплошной синяк: разбитая губа, рассечённая бровь, ссадины на скулах, кровь на подбородке. Тот упал на колени с другой стороны. Его руки дрожали — впервые я видела Маттео дрожащим.
— Держись, брат, — сказал он. — Ты сильный. Держись. Прости меня слышишь? Прости. я не успел, прости...
Ричард поднялся, отряхнулся. Его лицо было бледным, но он держался.
— Вызвали скорую? — спросил он.
— Да, — ответил кто-то из гостей.
Человек в чёрном исчез — растворился в толпе, воспользовавшись паникой. Полицию никто не вызывал. В зале Элиты — свои законы. Своя полиция.
Скорая приехала через десять минут. Райана увезли. Маттео поехал с ним. Ричард остался — нужно было успокоить гостей, завершить вечер, сделать вид, что ничего не случилось.
Скорая приехала через десять минут. Райана погрузили, Маттео запрыгнул следом.
Мы поехали за ними. По дороге никто не говорил. Мама плакала, закрыв лицо руками. Ричард смотрел в окно, сжимая кулаки. Я смотрела на свои ладони — они были в крови Райана.
— Он будет жить? — спросила я.
— Должен, — ответил Ричард.
— Точно?
Он повернулся ко мне. В его глазах не было той холодной уверенности, к которой я привыкла. Была боль. Глаза покрылись стеклом.
— Нет, — сказал он. — Не уверен.
Мы подъехали к больнице. Маттео ждал у входа, бледный, с каменным лицом.
— В операционной, — сказал он. — Ничего не известно.
Операция длилась четыре часа. Мы сидели в коридоре больницы на жёстких пластиковых стульях, пили остывший кофе из автомата и не разговаривали.
Я смотрела на Маттео. Он сидел напротив, уткнувшись лицом в ладони, и не двигался. Его плечи дрожали. Мелко, беззвучно. Я никогда не видела его таким. Сейчас он был сломлен.
— Маттео, — тихо позвала я.
Он не ответил.
— Он сильный. Он выживет.
— Ты не знаешь, — глухо сказал он, не поднимая головы. — Ты ничего не знаешь.
— Не знаю, — согласилась я. — Но я верю.
Он поднял голову. Его глаза были красными, опухшими — он плакал. Маттео Хадсон, который никогда не показывал слабости, плакал.
— Если он умрёт, — сказал он, — я не знаю, что буду делать.
Ричард положил руку ему на плечо. Маттео не отстранился. Отец и сын — такие чужие, такие далёкие, сейчас сидели рядом, объединённые общим страхом.
— Он не умрёт, — сказал Ричард. — Я не позволю.
Мама стояла в углу, бледная, сжавшись в комок. Я подошла к ней, обняла. Она уткнулась мне в плечо и заплакала.
— Почему? — прошептала она.
— Потому что мы Хадсоны, — ответила я.
Врач вышел через четыре часа. Уставший, бледный, с опущенными плечами.
— Операция прошла успешно, — сказал он. — Пулю извлекли. Но он потерял много крови. Состояние тяжёлое. Ближайшие несколько дней — самые опасные. Если не придёт в себя...
Он не договорил. И так было понятно.
Райана перевели в реанимацию. Нас не пускали. Только по одному, на несколько минут, в защитных масках и бахилах.
Ричард зашёл первым. Вышел через пять минут — бледный, молчаливый.
Мама — следом. Вернулась в слезах.
— Он похож на восковую куклу, — прошептала она. — Белый как простыня.
Маттео отказался заходить.
— Не могу, — сказал он. — Не могу видеть его таким.
— Маттео... — начала я.
— Отстань, — охрипшим голосом.
Он встал и ушёл в конец коридора, встал у окна, спиной ко всем. Я прошла в палату.
Райан лежал на белой простыне, такой же белый, как она. Трубки, провода, капельницы. Глаза закрыты, лицо спокойное — почти мёртвое.
— Райан, — позвала я тихо. — Ты слышишь меня?
Никакой реакции.
— Ты должен выжить, — сказала я. — Ты не имеешь права умирать. Ты меня бесил, ты меня ненавидел, ты называл чужой. Но ты теперь мой брат. Можешь дальше меня проклинать, разрешаю. Только открой глаза.
Его дыхание было ровным, но слабым.
— Я не знаю, что будет, когда ты очнёшься. Но знай: я здесь. Мы все здесь. И мы тебя ждём.
Я вышла. Маттео стоял у окна, всё так же спиной.
— Зайди к нему, — сказала я.
— Не могу.
— Можешь. Он твой брат. Он — герой. А герои не умирают в реанимации.
Маттео обернулся. В его глазах были слёзы — и злость.
— Ты думаешь, я не хочу? Думаешь, мне легко стоять здесь?
— Я думаю, что ты боишься. Но страх не оправдание.
Он посмотрел на меня долго. Потом развернулся и пошёл в палату. Я осталась в коридоре.
Дни тянулись бесконечно.
Райан не приходил в себя. Состояние — тяжёлое, стабильно тяжёлое. Врачи говорили: «Ждём». Это слово стало самым страшным.
Ричард не выходил из больницы. Спал на стуле в коридоре, не брился, не менял рубашку. Мама привозила еду, которую он не ел. Маттео похудел и почти не ел. не говорил, молчал. Смотрел в одну точку.
Я ходила в палату каждый день. Говорила с Райаном, даже если он не слышал. Рассказывала ему о школе, о погоде, о том, что Тиана плачет по ночам и спрашивает, когда брат вернётся домой.
— Ты нужен ей, — говорила я. — Ты нужен Маттео. Ты нужен отцу. Ты нужен... мне.
На третий день Маттео сломался.
Я застала его в подсобке — он сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту.
— Маттео, — я села рядом.
— Уйди.
— Нет.
— Я сказал, уйди.
— А я сказала — нет.
Он не двинулся. Я взяла его за руку — холодную, безжизненную.
— Он выживет.
— Ты не можешь это знать.
— Могу, — сказала я. — Потому что иначе я не знаю, как жить дальше. А я хочу жить. И ты — тоже. И он — тоже.
Маттео посмотрел на меня. Долго.
— Почему ты такая упрямая?
— Генетика, — ответила я.
Он усмехнулся. Слабо, но усмехнулся.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что не ушла.
Я сжала его руку.
— Мы семья, — сказала я. — Хочешь ты этого или нет.
Он не ответил. Но и не отнял руку.
На пятый день мы все стояли возле его палаты. Тишина коридора давила на плечи, как бетонная плита. Тиану не взяли — оставили дома с няней. Не для детских глаз такое.
— Он поправится, — тихо сказала я, скорее себе, чем остальным.
Никто не ответил.
Вдруг приборы за палатой начали пищать. Резко, пронзительно, на высокой ноте, от которой сердце ушло в пятки. Красные лампы замигали, забегали по коридору тревожные огни.
— Что это? — спросил Маттео, — Что это мать твою?! — он выглядел как потерянный маленький ребенок,
Он прижался лицом к стеклу.
— Райан! — крикнул он, но его никто не слышал.
Из палаты выбежала медсестра, за ней — врач. Оттолкнули нас в сторону, скрылись внутри. Дверь захлопнулась.
— Что происходит? — мама схватила Ричарда за руку. — Почему они не пускают?
Врачи что-то делали. Наклонялись над кроватью, переговаривались быстрыми, резкими голосами. Один из них качал головой. Другой — что-то вкалывал в капельницу.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, только не это.
Слезы пошли моментально. У меня началась истерика.
Маттео смотрела через стекло, где ничего не видно, на брата. Я видела его слезы отчаяния. Ричард пытался заглянуть через стекло, но врачи задернули штору.
— Что происходит?! — закричал Маттео, ударив кулаком в стену.
Никто не ответил.
А потом писк стал медленнее. Редче. Тише.
И смолк.
Врачи замерли. Мы замерли. Весь коридор замер — даже воздух перестал двигаться.
Дверь открылась.
Старший врач снял маску. Его лицо было белым, как простыня на кровати Райана.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал он.

Все застыли на месте.

Казалось, планета перестала крутиться, мир перестал существовать. Время остановилось, воздух превратился в бетон. Я не могла дышать, не могла моргнуть, не могла пошевелиться.
Мама закричала.
Она рванулась к двери, Ричард успел её перехватить.
— Нет! Не может быть! — она вырывалась, била его в грудь, царапала руки, но он держал.
— Пусти! Это мой сын! Мой!
Ричард держал её, не отпускал, но сам... сам смотрел куда-то в пустоту.
Маттео не слышал ничего. Он сорвался с места и побежал в палату, распахнул дверь, оттолкнул врача.
— Райан! — крикнул он. — Райан, слышишь?!
Медсестра пыталась его остановить, но он не замечал. Он делал массаж сердца — размеренно, сильно, исступлённо.
— Ты не умрёшь, слышишь?! Я тебя не отпускаю!
Мама вырвалась из рук Ричарда и вбежала внутрь.
— Сынок, отойди, пожалуйста, — сказала она тихо, положив руки поверх его.
Маттео не слушал. Она отодвинула его и сама начала делать массаж сердца.
— Ты должен жить, — голос её дрожал, но руки не ошибались. — Ты не можешь так нас оставить... Райан, нет, пожалуйста...
Она говорила, сбивчиво, почти бессвязно:
— Я не твоя мать по крови, я знаю. Но я полюбила тебя как своего. С первого дня. Ты злился, ты отталкивал меня, но я всё равно ждала. Я верила, что однажды... Райан, пожалуйста!
Она давила на его грудную клетку, считая удары. Её слёзы падали на его лицо, на его руки, на простыни.
— Ты не имеешь права умирать, слышишь?! Ты Хадсон! Будь им! Борись!
Маттео стоял рядом, сжав кулаки, потеряв надежду. Его лицо было белым, глаза — красными.
— Борись, брат, — прошептал он. — Пожалуйста.

Ричард...
Ричард сидел на полу у стены. Опустив голову, прижав колени к груди. Я никогда не видела его таким. Сильный, властный, холодный Ричард Хадсон — сидел на холодном больничном полу и плакал.
Беззвучно.
Слёзы текли по его щекам, падали на рубашку и не вытирались. Он выглядел опустошённым. Не старым — мёртвым. Будто потерял часть себя.
Я стояла в дверях, смотрела на эту картину и не верила.
Врачи замерли. Они смотрели на маму, которая отказывалась сдаваться, на Маттео, который сжимал руку брата, на Ричарда, который плакал в углу.
— Мисс, — тихо сказал врач. — Мы должны...
— Нет! — крикнула мама. — Мы не должны! Он будет жить!
Она продолжала делать массаж. И вдруг...
Резкий звук. Один. Другой. Третий. Аппараты начали пищать.
Не хаотично, не прерывисто — ровно. Размеренно. Как метроном. Как сердцебиение.
— Есть пульс! — крикнула медсестра.
Все замерли как статуи.
Я смотрела на экран — зелёные зубцы бежали по экрану, снова и снова. Он жив.
— Отойдите, пожалуйста, — врач мягко отстранил маму. — Мы закончим.
Мама отошла. Сделала шаг, другой. И упала бы, если бы Маттео её не подхватил.
— Он жив, — прошептала она. — Он жив.
Ричард поднялся с пола. Прошёл мимо меня, не глядя, подошёл к стеклу. Смотрел на сына.
— Жив, — сказал он. Одно слово. В нём — всё.
Маттео сделал шаг назад. Потом ещё один. Он смотрел на экран, не веря своим глазам. Его руки, которые только что сжимали грудь брата, тряслись. Губы дрожали.
Он прижался спиной к стене и медленно сполз по ней вниз. Сел на холодный больничный пол, поджал колени и закрыл лицо руками.
А потом начал смеяться. Не громко. Не истерично. Тихо, сдавленно, сквозь слёзы. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровавыми разводами, которые остались на пальцах.
— Жив, — прошептал он. — Жив, сука. Жив.
Он смеялся и плакал одновременно.
— Ты слышишь? — крикнул он в сторону палаты. — Ты, идиот! Ты живой!
Мама вышла из палаты, увидела его на полу, опустилась рядом, обняла. Маттео не отстранился.
— Он жив, — сказал он ей в плечо.
— Жив, — ответила она. — Спасибо тебе.
— Я ничего не сделал. Это вы... это ты...
Он плакал. Слёзы, которые он копил годами, которые не давал себе выплакать даже в самые тёмные ночи, — вырвались наружу.
Ричард стоял у стены, смотрел на сына, и его лицо — обычно холодное, непроницаемое — треснуло. Он опустился на корточки, положил руку на плечо Маттео. Не сказал ни слова, но Маттео накрыл его ладонь своей.
— Всё хорошо, — сказал Ричард.
— Знаю, — ответил Маттео.
Через пять дней Райан очнулся, нам разрешили зайти в палату.
Он лежал бледный, слабый, но живой. Глаза открыты — мутные, но живые.
Мама сидела рядом, держала его за руку и тихо плакала.
— Не умирай больше, — сказала она. — Договорились?
— Договорились, — прошептал он
Маттео стоял у изголовья, сжимая край простыни.
— Ты реально идиот, — сказал он.
— Сам идиот, — ответил Райан.
Ричард зашёл последним. Постоял у двери, не приближаясь.
— Сынок, — сказал он.
— Пап, — ответил Райан.
Тот не смог связать ни слова, по нему было видно, что он разбит.
— Прости меня сынок, прости за все пожалуйста. Я жить без вас не могу, вы же мои родные, как... Как я буду по вашему дышать без вас? — дрожащим голосом проговаривал Ричард.