Глава 60
Разговор затянулся далеко за полночь. За окнами город почти уснул, редкие огни дрожали на стекле, словно отражения чужих жизней, которые продолжались где-то там, за пределами этой квартиры. А здесь, внутри, стояла та особенная тишина, которая приходит только глубокой ночью. Не тяжелая и давящая. Просто честная. Такая, в которой люди наконец перестают прятаться друг от друга.
Итан сидел напротив, расслабленно откинувшись в кресле, но Аластор замечал каждое его движение. То, как он иногда проводил пальцем по нижней губе — медленно, будто взвешивал каждое следующее слово. Как отводил взгляд к окну, когда речь заходила о матери. Как сцепленные пальцы слегка напрягались, выдавая то, что голос старательно скрывал.
— Думаю, о её мотивах и причинах ты должен спросить у неё. Поговорить. Выслушать.
Аластор тихо усмехнулся, хотя внутри всё сжималось совсем не от смеха. Усмешка вышла горькой, короткой, как выдох перед прыжком в холодную воду.
— Знаешь, у Арчи есть сын. Мальчишка Хан, одного возраста с Эросом. Я частенько проводил с ним время, представляя, что делаю это со своим братом. — Он помолчал, чувствуя, как слова застревают где-то в горле. — И, зная, видя, какие у него родители… Отец, даже Трейси с трепетом относилась к сыну. А мать не смогла!
Последние слова сорвались резче, чем он хотел. В груди неприятно жгло, так, будто все эти годы он таскал внутри этот вопрос, прятал его под слоями терпения и понимания, и только сейчас позволил ему вырваться наружу. Голос дрогнул на последней фразе, и Аластор стиснул челюсть, чтобы не показать, как сильно это его задевает.
Итан не перебивал. Не стал оправдываться. Лишь тяжело выдохнул, протяжно, будто выпускал из лёгких многолетнюю тяжесть, и сцепил пальцы между собой ещё крепче.
— Аластор, твоя мать пережила сильнейший шок. Это привело к тяжёлым последствиям со здоровьем. Я понимаю тебя, но ты даже не представляешь, какую огромную вину чувствует твоя мать по отношению к Эросу. Для неё это тоже нелегко.
Аластор качнул головой. Движение вышло резким, почти злым, но не на отца — на самого себя за то, что не может просто принять эту боль и отпустить.
— Но в чём твоя вина? — спросил он, и голос его стал тише, почти вкрадчивым. — «Не заметил раньше» для меня не аргумент. Ты всегда был рядом, что бы ни случилось. Даже до моего похищения. И, как я уже знаю, не переставал искать меня всё это время. Воспитывал брата. В чём твоя вина?
На несколько секунд повисла тишина. Не та, в которой спорят, а та, в которой затихают, чтобы услышать самое важное.
Итан смотрел куда-то мимо Аластора, сквозь стену, сквозь ночь, сквозь годы. Будто видел не комнату, а что-то намного дальше. Что-то, что нельзя вернуть.
— Не замечал… или не хотел замечать того, как тяжело даётся твоей матери быть женщиной из рода Блэк.
Аластор нахмурился. В груди ёкнуло не от страха, от предчувствия.
— То есть?
Отец медленно потёр ладонью шею, жест, который Аластор видел сотни раз, но только сейчас понял: это не просто усталость. Это попытку собрать себя по кусочкам, прежде чем говорить дальше.
— Ты прекрасно знаешь, что наш род древний. Наша семья состоит не только из нас. Блэков гораздо больше. У семьи есть огромная корпорация, управляемая главами ветвей династии. Помимо этого, у каждой ветви своя деятельность и обязательства.
Аластор удивлённо поднял взгляд. Информация легла на плечи неожиданной тяжестью, не той, что душит, а той, что заставляет сесть прямо и перестать дышать поверхностно.
— Я этого не знал… — выдохнул он.
На губах Итана появилась слабая улыбка. Тонкая, почти незаметная, такая, что появляется, когда вспоминаешь что-то давнее и немного печальное.
— Потому что тебе тогда было ещё рано это знать. И поскольку наша ветвь главная, мы несём ответственность за весь род. Пусть мы не сидим громогласно во главе стола, но это наше место — по праву и по обязательствам. — Он сделал паузу, провёл пальцем по губе, привычное, почти медитативное движение. — И на Лилу, как на первую женщину рода, тоже ложилась большая ответственность. Помимо того, что нам двоим в принципе пришлось пережить.
Он замолчал. Задумчиво постукивал пальцами по подлокотнику, тихо, ритмично, будто отбивал какой-то только ему слышный такт.
— Её глаза говорили о многом, но она молчала. А я просто не замечал. Полагал, что всё в порядке и она справляется.
Аластор стиснул челюсть так сильно, что заныли зубы.
— Но она же знала, на что идёт?
— Боюсь, в своё время я не придал этому значения. А твоя мать, как борец и победитель, верила, что справится. — Итан посмотрел на свои руки, лежащие на подлокотниках, будто видел их впервые. — И она справлялась. Столько, сколько могла. Но эта жизнь не для неё.
Аластор медленно поднял взгляд. Внутри всё замерло в каком-то странном, незнакомом ожидании.
— Что это значит?
Итан устало прикрыл глаза. Ресницы дрогнули, и на секунду он стал не главой рода, не сильным мужчиной, а просто очень уставшим человеком, который слишком долго нёс неподъёмную ношу.
— Твоя мать всегда мечтала о спокойной тихой гавани. Но я не смог ей этого дать, потому что в своё время выбрал всю нашу семью — встать во главе, нести эту ответственность. Она лишь следовала за мной, хоть тогда и не понимала, что это не её путь.
Аластору стало тяжело сидеть спокойно. Внутри всё сопротивлялось этим словам — неразумно, по-детски, отчаянно. Ему хотелось встать, закричать, что это неправда, что можно было всё исправить. Но он сидел, сжимая пальцы в кулаки, и молчал.
— Всё равно. — Голос его сел, стал глуше. — Она могла сказать, отец. Вы могли поговорить и что-то придумать.
Итан посмотрел на сына спокойно. Без раздражения и осуждения. С той особенной мягкостью, которая бывает только у людей, уже прошедших через то, что другим только предстоит пережить. И от этого становилось только хуже.
— Прошлого не изменить, сын.
Аластор отвёл взгляд к окну. В отражении стекла видел себя, уже взрослого мужчину, с жёсткой линией челюсти и холодными глазами. Но в этот момент чувствовал себя потерянным мальчишкой, который не знает, куда идти и у кого спросить дорогу.
Ком подступил к горлу раньше, чем он успел остановить себя. Аластор сглотнул горько, с трудом, будто глотал многолетнюю обиду.
— Мне… тоже предстоит в будущем занять твоё место и нести эту ответственность за семью?
Итан ответил не сразу. Выдержал паузу ровно настолько, чтобы вопрос успел повиснуть в воздухе, стать по-настоящему весомым.
— У каждого есть выбор. Следовать традициям и обязательствам или выбрать собственный путь.
Аластор внимательно посмотрел на него. В глазах отца не было привычной стали, только тихая, спокойная честность.
— О чём ты мечтал? От чего отказался?
На этот раз улыбка у Итана вышла настоящей. Тихой. Почти юношеской, той, которую прячут от чужих глаз, но случайно показывают самым близким
— В целом у меня в жизни есть всё, чего я хотел. Но если смотреть совсем глубоко… музыки. Свободной игры где-нибудь в джаз-баре.
Аластор неожиданно представил его совсем другим. Не в дорогом костюме. Не среди бесконечной ответственности, папок с документами и телефонных звонков. А за роялем, где-нибудь в полумраке маленького бара, где пахнет алкоголем, старым деревом и сигаретным дымом. Где никто не знает его фамилии и не ждёт от него спасения.
И почему-то эта картина показалась слишком правильной. Более настоящей, чем всё, что Аластор видел раньше.
Он нахмурился, вспоминая Айшу, её тихую улыбку, спокойные глаза, то, как отец менялся рядом с ней.
— А Айша? Она же ещё молодая. Она справится с такой ответственностью?
Итан молча посмотрел на него. В этом взгляде было что-то такое, от чего Аластор вдруг осознал: отец уже задавал себе этот вопрос. И не раз.
— Ну… вы же женаты? — осторожно уточнил он. — Она справится?
Итан тихо усмехнулся. Коротко, почти беззвучно, но в этой усмешке не было насмешки, только спокойное принятие факта.
— Мы не женаты.
— Почему?
— Хороший вопрос. — Отец чуть склонил голову, будто размышлял вслух. — Но нам ещё не довелось это обсуждать. А вот справиться с таким давлением она сможет, потому что росла в подобной семье. Ей это привычно.
Аластор опустил взгляд на собственные руки. Пальцы лежали на коленях неподвижно, но внутри всё клокотало, что-то тёплое и тревожное одновременно.
— Ты её любишь?
Вопрос прозвучал слишком прямо. Слишком резко для этого тихого ночного разговора. Но Итан даже не удивился. Не напрягся, не отвёл взгляд. Он ответил почти сразу, будто ждал этого вопроса всю жизнь.
— Рядом с ней я чувствую себя собой. Чувствую то, чего раньше никогда не испытывал.
После этих слов Аластор надолго замолчал. Смотрел в окно, на огни города, и пытался понять, почему внутри так странно щемит. Почему тепло, которое разливается в груди, смешано с горьким осадком сожаления.
Наверное, потому, что впервые за долгое время видел отца не главой семьи Блэк. Не человеком, который всегда должен быть сильным. А просто человеком. Счастливым человеком.
— Аластор.
Он медленно повернул голову. Отец смотрел на него спокойно, терпеливо, с той теплотой, которая не нуждается в словах.
— Если она делает тебя счастливым, отец… не отпускай её, ладно?
Аластор сказал это искренне. Без сомнений. Потому что после всего увиденного и услышанного ему вдруг стало невыносимо важно, чтобы хотя бы он — этот человек, который никогда не жаловался, не просил помощи, не показывал слабость, — наконец был счастлив.
Итан смотрел на него долго. И в его взгляде было что-то такое, от чего внутри неожиданно стало тепло. Не обжигающе, а мягко, по-домашнему, будто они снова сидели на кухне, когда Аластор был маленьким, и отец терпеливо объяснял ему, как устроен мир.
— Не буду. — Он слегка улыбнулся, а потом уже спокойнее добавил: — А что касается ответственности, я расскажу тебе всё более подробно как-нибудь потом. И тогда ты сможешь принять своё решение.
Аластор внимательно посмотрел на него. В груди сердце билось часто, но дышать стало легче.
— Даже если оно не будет связано с ролью, которую несёшь ты?
— Да.
Итан ответил без колебаний. Так, как отвечают на вопрос, который уже давно решили для себя.
— Что бы ты ни решил, я поддержу тебя.
—
Арианна захлопнула папку с анализами и устало потёрла переносицу тремя пальцами, привычным жестом, который повторяла сотни раз за рабочий день. В её движениях читалась привычная врачебная собранность, но Айша слишком хорошо её знала, чтобы не заметить тревогу, прячущуюся за спокойствием. Тонкую складку между бровями. Слишком прямую спину.
— По голове бы тебе настучать за такие мысли, — пробормотала Арианна, поднимая взгляд. — Не смей скрывать от него до последнего. Расскажи сразу.
Айша сидела напротив, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. В голове до сих пор шумело от услышанного. Беременна. Это слово никак не укладывалось внутри. Оно было слишком большим для неё. Слишком невозможным, будто кто-то вручил ей хрупкую драгоценность и сказал: «Держи, только не разбей».
— Хорошо, — тихо ответила она. Голос чуть дрогнул, но Айша заставила себя говорить ровно. — Как представится возможность, расскажу.
Арианна чуть расслабилась, плечи опустились, взгляд стал мягче, и кивнула.
— Вот и отлично. Сейчас я тебе выпишу витамины, все анализы, которые нужно сдать. И не смей затягивать, поняла?
— Да, конечно.
Айша кивнула, но мысли уже были далеко.
С самого детства она мечтала стать матерью. Не так, как мечтают о чём-то далёком и абстрактном с лёгкой грустью и надеждой «когда-нибудь потом». Это желание жило внутри неё постоянно — спокойное, глубокое, почти болезненное. Оно пряталось в случайных взглядах на чужие семьи в парке, в улыбках детей на улице, в коротких фантазиях перед сном, где маленькая ладонь доверчиво сжимала её пальцы.
А потом всё закончилось.
После того случая врачи говорили с ней одинаковыми голосами — осторожными, жалостливыми, с той особенной интонацией, которая режет больнее любых слов. Шансы равны нулю. Повреждения слишком серьёзные. Нужно принять это и жить дальше.
Каждое новое заключение било не резко, а медленно, будто по капле разъедало что-то внутри. Сначала надежду. Потом веру. Потом саму способность мечтать.
И только Арианна не сдавалась.
Она таскала Айшу по врачам, спорила с коллегами, изучала новые методики, звонила среди ночи, рассказывая о каких-то исследованиях и препаратах. Иногда Айше казалось, что Арианна верит в её будущее сильнее, чем она сама.
Поэтому на очередной осмотр Айша шла спокойно. Даже слишком спокойно, как человек, который заранее готов услышать привычное «без изменений» и не разочароваться.
— Как твои дела? — спросила Арианна, просматривая бумаги.
— Всё хорошо. — Айша пожала плечами. — Правда, не знаю, зачем я всё ещё прихожу к тебе на осмотры.
Арианна подняла взгляд поверх документов. В глазах мелькнуло не раздражение, скорее усталая нежность.
— Потому что я всё ещё продолжаю твоё лечение. И… дорогая, как твоё самочувствие? Есть какие-то изменения?
Айша пожала плечами.
— Что? Нет, всё как обычно.
— Так, хорошо. Тут я закончила, теперь давай сходим на УЗИ.
Что-то внутри неприятно кольнуло, будто иголкой ткнули под ребро.
— Что-то не так? Зачем потребовалось УЗИ?
Арианна усмехнулась уголком губ, поднимаясь со стула.
— Так, кто тут гинеколог — ты или я?
— Всё равно не понимаю. Что не так, Арианна?
Но та уже направилась к двери, оставляя вопросы без ответа. Её шаги были уверенными, быстрыми, Айша едва поспевала.
В кабинете УЗИ было прохладно. Кондиционер гудел где-то под потолком, и этот монотонный звук раздражал, лез в голову, мешал собраться с мыслями. Айша лежала на кушетке, глядя в белый потолок, и старалась не накручивать себя. Но сердце почему-то билось чаще обычного, предчувствовало что-то, о чём разум ещё не догадывался.
— Да нет, дорогуша, у вас всё очень даже хорошо, — неожиданно произнесла УЗИст.
Айша нахмурилась. Перевела взгляд на экран, где мерцали какие-то серые разводы, и ничего не поняла.
Арианна рядом заметно оживилась, вся её напряжённая поза сменилась предвкушением.
— Так, давай, говори нам хорошие новости.
— Что происходит?.. — выдохнула Айша, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Женщина в медицинской шапочке улыбнулась спокойно и буднично, словно не собиралась только что перевернуть чужую жизнь.
— Как что, дорогуша? Вы беременны.
Мир качнулся.
Айша замерла. Перестала дышать. В ушах зашумело, не гулко, а тонко, противно, будто кто-то включил высокую частоту. Взгляд прилип к экрану, где едва заметно мерцала новая жизнь — крошечная точка, в которой умещалось всё будущее.
— ДА! — Арианна рассмеялась первой, громко, радостно, освобождённо. — Моё лечение сработало!
А Айша продолжала смотреть в одну точку. Не могла пошевелиться. Не могла выдохнуть.
— Что… нет, этого не может быть.
— Очень даже может быть, — мягко ответила УЗИст. — Срок четыре-пять недель, с плодом всё хорошо, никаких патологий не наблюдается.
— Как?.. Как такое возможно…
— Спасибо большое, Али, — быстро сказала Арианна, заметив состояние подруги. — Теперь я забираю свою пациентку.
Позже Айша сидела в кабинете Арианны, сжимая стакан воды дрожащими пальцами. Вода была холодной. Всё вокруг казалось нереальным — белые стены, запах медикаментов, тихий шум кондиционера, шаги в коридоре. Будто всё это происходило не с ней, а с кем-то другим, а она просто смотрела кино.
— И где визги радости? — осторожно спросила Арианна.
Айша нервно усмехнулась. Усмешка вышла кривой, надломленной.
— Я просто в шоке. Арианна, как? Ведь…
— Слушай, бесплодие как следствие травмы ставила тебе не я, — спокойно ответила та. — Не спорю, что полученные тобой травмы нанесли серьёзный ущерб, максимально снизив возможность иметь детей, но не на сто процентов.
Айша опустила взгляд. На свои руки. На каплю воды, медленно ползущую по стеклу.
Столько лет жить с мыслью, что твоя мечта невозможна, всё равно что научиться дышать вполсилы. Осторожно, поверхностно, чтобы лишний раз не заболело.
— Сложно поверить в мечту, когда тебе все вокруг говорили, что это невозможно, — тихо произнесла она, — и смотрели на тебя с жестокой жалостью.
Но вместе с радостью пришёл страх. Стоило мысленно принять случившееся, как память тут же подбросила другое лицо.
Грегори.
Даже спустя пятнадцать лет воспоминания о нём поднимались внутри слишком легко. Его голос — вкрадчивый, сладкий, как патока. Его взгляд — тяжелый, липнущий к коже. Его прикосновения, от которых хотелось содрать с себя кожу. Всё это до сих пор сидело под кожей, как осколки стекла, которые невозможно вытащить до конца. Они не резали, они просто были там. Постоянно.
После того случая отец Грегори долго разговаривал с ней. Не угрожал напрямую. Давил иначе — чувством вины, страхом, растерянностью, которые въедались в сознание глубже любых угроз. Убеждал, что ломать жизнь сыну нельзя. Что они не чужие друг другу. Что Грегори больше никогда к ней не приблизится.
И Айша молчала. Слишком испуганная, сломанная. Слишком маленькая для такого взрослого горя.
— Ты не рада или боишься, что Итан не захочет? — осторожно спросила Арианна. — Ты говорила ему о случившемся?
Айша покачала головой.
— Нет, не говорила. Он и не спрашивал, однако…
— Однако?
Она нервно переплела пальцы. Они дрожали, мелко, противно, и она не могла это остановить.
— Я думаю, что он всё знает. Единственное, что ему неизвестно — кто это сделал. Хотя даже в этом я сомневаюсь.
Арианна тяжело выдохнула. Выдох получился долгим, усталым.
— Может, это и к лучшему. Если ты поговоришь с ним, он сможет засадить Грегори в тюрьму навсегда, и ты сможешь спать спокойно.
Спокойно.
Айша уже забыла, как ощущается это слово.
—
А потом всё случилось слишком резко.
Она вышла из клиники, всё ещё пытаясь собрать мысли в кучу. В лицо ударил свежий ветер — холодный, колючий, заставил сощуриться. Айша натянула воротник пальто, сделала шаг вперёд, и услышала его.
— Привет, давно не виделись.
Тело отреагировало раньше сознания.
Воздух застрял в горле. Пальцы похолодели от того ледяного узнавания, которое не спутаешь ни с чем.
Грегори стоял возле машины. Расслабленный. В дорогом пальто, с лёгкой улыбкой на губах, будто это была обычная встреча старых знакомых. Будто он не имел права быть здесь. Будто прошлого не существовало.
— Г-Грегори? — Голос предательски дрогнул, но Айша заставила себя смотреть прямо. — Что ты тут делаешь?!
Он усмехнулся той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.
— Соскучился. Разве не очевидно?
Айшу затрясло. Мелко, противно, неконтролируемо. Она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то унять дрожь.
— Тебе нельзя ко мне приближаться, забыл?
— Запрет существовал, пока мой отец был жив. — Он сделал шаг вперёд. Один. Небрежный. Будто примерялся. — А теперь…
— Не смей ко мне приближаться.
— Почему же?
Сердце колотилось так сильно, что больно било по рёбрам. Айша чувствовала каждый удар — тяжёлый, неровный, как предсмертная агония загнанного зверя.
— Раз твой отец умер, значит, я молчать не стану.
На мгновение его взгляд потемнел. Стал глубже, опаснее.
— Дааа? — протянул он, чуть склонив голову. — И что же ты сделаешь? Расскажешь всё своему ухажеру?
— Не подходи.
— Почему же? — Он сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось всего пара метров. — Прошло столько лет, а ты всё так же боишься меня. Убегаешь. Даже обидно.
От его голоса по позвоночнику пробежал ледяной холод. Не просто страх, а животный ужас, который невозможно контролировать.
— Я молчала столько лет о содеянном тобой только потому, что твой отец повлиял на это. — Айша старалась, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Но теперь я молчать не стану.
Он подошёл ближе. Слишком быстро.
Пальцы Грегори коснулись её лица — прохладные, уверенные, мерзкие. Айша едва не задохнулась от накатившего ужаса. К горлу подступила тошнота.
— Ты никому ничего не расскажешь, моя милая Айша.
Она резко оттолкнула его с силой, на какую была способна.
— Расскажу.
— Нет. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько ядовитой уверенности, что захотелось закричать. — Ты всё тот же мой маленький трусливый зайчонок.
— Убери свои руки! — Голос прозвучал громче. Намеренно громче, так, чтобы прохожие начали оборачиваться.
На лице Грегори мелькнуло раздражение. Тень прежней маски сползла, обнажая настоящего злого, нетерпеливого, опасного.
— Ты искалечил мне всю жизнь, — выдохнула Айша, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но отказываясь их выпускать. — А сейчас пришёл за добавкой?
— Если бы ты тогда не сопротивлялась и делала всё, как я говорю, то всё было бы хорошо.
— Я не была и не буду твоей игрушкой. — Айша смотрела на него прямо, хотя каждый нерв кричал: беги. — Ты болен, Грегори. Тебе нужна помощь.
— Не смей…
Но в этот момент зазвонил телефон.
Резкий звук прорезал напряжение, отрезвляюще. Айша схватилась за него почти судорожно, пальцы не слушались, экран дрожал на свету. Не слушая больше ни слова, не глядя на Грегори, она быстро пошла прочь.
Подальше от него. Подальше от прошлого, которое снова вцепилось в неё мёртвой хваткой. Подальше от того ледяного ужаса, который не отпускал её пятнадцать лет.
И только когда Грегори остался далеко позади, только когда она завернула за угол и прижалась спиной к холодной стене, только тогда Айша позволила себе выдохнуть.
В груди саднило. Пальцы всё ещё дрожали. Она не плакала. Слёзы будут потом, когда она останется совсем одна.
Она подняла трубку.
Именно тогда, стоя в узком переулке, с мокрыми щеками и бешено колотящимся сердцем — Айша окончательно поняла: ей нужно всё рассказать Итану.
Потому что одна она больше не справится. Не с Грегори. Не с прошлым. Не с этим ледяным страхом, который проснулся и снова зашевелился внутри.
Она набрала номер.
Рука всё ещё дрожала. Но голос, когда он ответил, прозвучал ровно.
— Итан… мне нужно тебя увидеть. Пожалуйста. Сейчас.