Глава 46
Предложение поступило неожиданно. Несколько сухих строк в служебной записке, подпись, печать, и двери, в которые раньше он мог только стучаться, оказались открыты.
Отдел особо тяжких преступлений.
Итан прочитал текст дважды. Потом ещё раз, медленно, будто проверял, не подводит ли зрение. Рука, державшая лист, не дрогнула. Ни одна мышца на лице не изменилась. Внутри не было ни радости, ни тревоги. Только чёткая, холодная ясность, как перед сложной операцией.
Это было не карьерой. Это было средством.
Доступ к базам. К оперативным разработкам. К людям, которые раньше отвечали ему сухими «ожидайте» и «не в вашей компетенции». Теперь он сможет не просить. Он сможет требовать. Проверять. Давить. Искать.
Оставался один узел — агентство.
Решение оформилось ещё до того, как он сел в машину. Но окончательно — вечером, когда он заехал к Анабель и Йену. Это не был деловой визит. Это была пауза, которую он себе не позволял, но тело уже не спрашивало разрешения. Ему нужно было на пару часов перестать быть машиной.
Он сел напротив Йена.
— В общем, мне предложили место в отделе особо тяжких преступлений, и я решил согласиться на эту работу. — Голос звучал ровно, почти безлично. — Так у меня будет больше шансов и возможностей для поисков Аластора.
Только пальцы, сцепленные в замок между коленей, побелели. Кожа натянулась на костяшках, будто слишком тонкая, вот-вот лопнет.
Йен смотрел на него внимательно. Не перебивал. Ждал.
— Ты уверен? А охранное предприятие?
— Оно никуда не денется. — Пауза. Воздух между ними стал гуще. — Ты возьмёшь на себя управление. Только тебе я могу доверить наше дело.
Йен не сразу ответил. Он понимал, что это не просто передача полномочий. Это — признание. Доверие, переданное из рук в руки.
— Ты действительно готов вот так оставить это?
— Я не оставляю. — Итан поднял взгляд. В нём не было сомнения. Только упрямство, то самое, что держало его на ногах все эти месяцы. — Я всё ещё буду с тобой там. Просто управлять всем будешь ты.
Между ними повисла тишина. Тяжёлая, осмысленная. Это был не разговор о бизнесе. Это была передача ответственности. И ещё один шаг Итана в сторону войны, которую он уже давно вёл с обстоятельствами, с системой, с самим собой.
Анабель сидела напротив, слишком внимательно всматриваясь в брата. Её пальцы теребили край свитера — нервно, мелко.
— Итан, как ты сам?
Он отвёл взгляд. Мгновенно. Почти незаметно. Но она заметила.
— Не знаю, Ана. Я устал…
Не физически. Глубже. Там, где слова заканчиваются и начинается просто тяжесть.
— Тебе нужна помощь? Ты говори, если что.
— Пока не нужно, спасибо, сестрёнка.
Она сжала руки. Ногти впились в ткань, оставляя белые полумесяцы.
— Мне больно смотреть на тебя. Может, тебе не стоит пока браться за новую работу, а отдохнуть немного? Ты ведь изводишь себя.
— Я не смогу успокоиться, пока не найду его.
Без пафоса, без надрыва. Просто факт. Как дыхание, как сердцебиение.
Йен наклонился вперёд, сокращая расстояние.
— Ты правда думаешь, что если будешь работать на износ, то сможешь быстрее найти Аластора?
— А что мне остаётся?
Ответ был слишком быстрым. Слишком честным. Он не защищался — он признавал.
— А как Лилу? Она приходит в себя? Как Эрос?
Итан провёл ладонью по лицу. Задержал пальцы на переносице, будто собирал себя по частям.
— Лилу… тяжело. Она пока не может прийти в себя. Когда я дома, Эрос всегда со мной, пока меня нет — отец и Оливия помогают.
— А Лилу?
Тишина.
Он не отвёл взгляд. Но и не ответил. Потому что ответ звучал бы как приговор. Ей. Себе. Тому, что осталось от их семьи.
Йен вздохнул. Глубоко, устало.
— Все её мысли сейчас об Аласторе…
Анабель резко выпрямилась. Её глаза вспыхнули, не гневом, а чем-то более горьким.
— Как и у тебя, и у всех нас, Итан. Но это не значит, что она может позволить себе тонуть в своей скорби. У неё есть второй сын, который нуждается в матери!
Йен спокойно, но твёрдо:
— Ана, милая, мы не можем даже представить, что испытывает сейчас Лилу.
— О, нет, Йен. — Голос Анабель дрогнул. — Я очень хорошо могу представить, потому что у нас тоже есть ребёнок. И я, как мать, её хорошо понимаю. Но неужели она готова жертвовать вторым сыном?
— Не нам судить.
— А я не сужу! — Она почти вскочила, её голос сорвался на тон выше. — Она мать моего племянника, который нуждается в ней, а что он получает? Заботу всех, только не матери. Это разве правильно?
Итан слушал молча. Каждое слово резало. Потому что часть его соглашалась. И эта часть была самой жестокой.
Он тихо сказал:
— Ты права, сестрёнка. Но жизнь куда сложнее.
Сложнее — это мягкое слово. На самом деле всё было сломано. И он не знал, как это чинить.
Итан резко сменил тон. Рвано, почти грубо, как захлопывают дверь, за которой слишком холодно.
— Ладно, касательно работы. Йен, ты согласен на моё предложение?
— Если ты считаешь это верным, то я сделаю всё, что в моих силах.
— Это хорошо.
— К нам новенькие мальцы пришли. Было бы неплохо, если бы и ты глянул на них.
Уголок губ Итана дрогнул. Чуть-чуть. Почти незаметно.
— Мальцы, которым уже за двадцать? Думаю, ты и без меня справишься с их тестированием.
Слабая попытка нормальности. Тень улыбки, которая не дотянула до настоящей.
И в этот момент в комнату влетела Вега.
Итан подхватил её автоматически. Руки сами нашли нужное положение, привычное, как дыхание. Девочка рассмеялась, раскинув руки в стороны, и на секунду его лицо стало другим. Живым.
Детский смех, короткий, звонкий на мгновение выжег тяжесть под рёбрами. Не убрал её. Но сделал переносимой.
— Дядя Итан, а когда братик Ал приедет к нам в гости?
Тишина опустилась резко. Как тяжёлый занавес.
— Соскучилась? — спросил он мягко. Слишком мягко.
— Да. Он всегда играл со мной в куклы. Очень скучаю по нему.
Он прижал её крепче. Вдохнул запах детского шампуня. Закрыл глаза на секунду.
— Я тоже, малышка. Надеюсь, что скоро мы сможем его увидеть и вы снова будете играть вместе.
— Ты его найдёшь, дядя Итан?
Он посмотрел ей в глаза. Честные. Верящие.
— Обязательно.
Последнее слово прозвучало тише. Почти неслышно.
Когда Вега убежала, оставив после себя эхо детского смеха, Анабель тихо сказала, не глядя на брата:
— Боже, Итан, прости, что тебе пришлось это выслушать, но я правда не понимаю…
— Ничего, Ана. Всё в порядке.
— Ничего не в порядке, братец. — Она повернулась к нему, и в её глазах блестело то, что она отказывалась выпускать. — Ты всегда держишь эмоции при себе, всегда берёшь ответственность и вину на себя, взваливаешь всё на свои плечи, но почему? Как долго ты сможешь продержаться в таком темпе? Не удивлюсь, что ты винишь себя в состоянии Лилу.
Он поднял на неё взгляд. В нём не было злости. Только усталость. Та глубокая, когда уже нет сил даже защищаться.
— Но разве я не виноват? Я должен был защищать всех, свою семью — и не смог.
— Ты вообще слышишь, что ты говоришь?!
Йен молчал. Он сидел неподвижно, и в его молчании было признание: он видел, как Итан ломается не резко. Он трескается изнутри, и эти трещины уже видны невооружённым глазом.
Анабель отвернулась к окну. За стеклом была ночь, и её отражение — глаза, полные того, что она так старалась скрыть.
Она понимала Лилу. Понимала эту бездонную, разъедающую боль, которая съедает разум и не оставляет места ни для чего другого. Но смотреть, как Итан медленно принимает на себя всё: каждую каплю вины, каждый удар, каждую чужую боль — становилось невыносимее с каждым днём. И всё, что ей оставалось — наблюдать. Потому что любое вмешательство могло разрушить остатки равновесия.
А в этой семье и так всё держалось на пределе.
—
Сначала это было незаметно. Тихая, бытовая усталость, которую списывали на больницу, на послеродовое восстановление, на всё, что угодно, только не на правду. Но недели складывались в месяцы, и Лилу уходила всё глубже. В вязкую, засасывающую печаль, где каждый шаг даётся через силу, а дыхание — через раз.
Она стала курить.
Резко, молча, демонстративно. Будто бросала вызов не Итану, не врачам, не здравому смыслу, а самой жизни. Сигарета горела между пальцев, пепел осыпался на пол, она не стряхивала.
Эрос существовал где-то на периферии её сознания. Иногда, редко, она подходила к его кроватке. Стояла. Смотрела. Руки висели вдоль тела — она не поднимала их, чтобы прикоснуться. Через минуту, две разворачивалась и уходила, оставляя после себя только тишину.
Итан научился читать её состояние по дыханию. По тому, как она замирала перед дверью детской. По звуку зажигалки в ванной. По пустым взглядам в окно.
Вечером он нашёл её веранде.
Тонкая, сизая струйка дыма поднималась к потолку, завивалась в кольца и растворялась в холодном воздухе. Она стояла в одном свитере, обхватив себя рукой, и смотрела в ночь. Не мигая.
— Лилу.
Она не обернулась.
— Что?
— Ты снова куришь.
— Я не маленькая, чтобы ты запрещал мне курить, — голос был плоским, выцветшим. Без интонаций.
— Но ты же знаешь, что это вредит твоему здоровью.
— Оставь нравоучения для других, Итан.
Он шагнул ближе. Достаточно, чтобы видеть её профиль. Достаточно, чтобы заметить, как дрожат её пальцы, сжимающие сигарету.
— Где Эрос? — спросил он, хотя в окно гостиной прекрасно видел Оливию, которая кормила ребёнка с ложечки.
— Дома, с Оливией.
— Ты снова к нему не подходила?
Молчание. Оно повисло между ними тяжёлым, плотным слоем, сквозь который не пробивались ни звуки города, ни детский смех из комнаты.
Итан сжал челюсть. Вдохнул. Выдохнул.
— Лилу… Эрос тоже наш сын, он ещё совсем маленький и ни в чём не виноват. Ты нужна ему.
Она резко обернулась. В глазах нечто острое, рваное, не дающее дышать.
— Я нужна Аластору.
— Аластора сейчас здесь нет. Но Эросу нужна его мать.
Слова упали между ними, и она вцепилась в них, как в спасательный круг, который на самом деле — камень.
— И почему же его здесь нет, Итан? Почему?
— Пожалуйста, не начинай.
— Почему? Почему не начинать? — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, сломанной. — Хех, ты обещал, что найдёшь его, но прошло уже полгода.
— Ты знаешь, что я делаю всё, что в моих силах.
— Ты должен сделать больше.
Тишина. Он смотрел на неё. Она сквозь него.
— И что, по-твоему, входит в это «больше»?
— Ты можешь обратиться к своим военным товарищам. Почему ты этого не сделал?
Он не повысил голос. Но внутри всё сжалось в тугую, болезненную пружину.
— А ты уверена в том, что не сделал? — Его голос стал тише, и от этой тишины она вздрогнула. — Ты хоть раз поинтересовалась тем, что именно я делаю, чтобы найти нашего сына?
Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы ответ стал очевиден.
— Нет, не интересовалась.
— Ты меня хочешь обвинить?
— Я ни в чём тебя не виню.
Но между ними уже стояла стена. Холодная и глухая. Прозрачная, как стекло, и такая же непреодолимая.
Он смотрел на неё и видел не ту Лилу, что ждала его с войны, не ту, что смеялась, забрав сына из роддома. Эта женщина была чужой. Исхудавшей, с серой кожей и глазами, в которых погасли все огни.
Лилу всегда была сильной. Она не теряла надежду, когда Итан пропадал на заданиях. Она вытянула тогда всё — себя, ожидание, страх, бесконечные ночи без вестей. Но сейчас пропал её первенец. Долгожданный, вымоленный, выстраданный. И эта утрата разорвала её иначе. Не оставив ран — оставив пустоту.
Итан, с его опытом, с его знанием человеческой психики, видел всё слишком ясно. Симптомы выстраивались в диагноз с пугающей чёткостью.
Замкнутость, апатия, агрессия как форма защиты. Отстранённость от младшего ребёнка. Саморазрушение.
Он сделал ещё один шаг. Ближе. Осторожно, будто приближался к раненому зверю.
— Лилу, милая, у тебя депрессия. — Его голос дрогнул. — Я понимаю, что твоё поведение — это лишь защитная реакция, но так ты только губишь себя. Позволь мне помочь тебе, пожалуйста.
Он не договорил.
Она закрыла лицо руками. Сигарета выскользнула из пальцев, упала на пол и погасла, оставив тёмное пятно пепла.
— Замолчи, Итан, просто замолчи и оставь меня в покое. — Её голос был глухим, раздавленным. — Прошу тебя, уйди.
Это не была злоба. Это было отчаяние. Глубокое, беспросветное, без единого луча.
Он смотрел на её согнутые плечи, на тонкие пальцы, впившиеся в кожу лица. Внутри рвалось: остаться, обнять, заставить, вытащить. Но он знал — сейчас нельзя.
Итан развернулся и ушёл.
В кабинете, закрыв дверь, он сел за стол и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом открыл ноутбук и начал искать. Клиники. Специалисты. Программы реабилитации. Он читал отзывы, сравнивал методики, звонил, запрашивал информацию. Потому что, если он не может вернуть старшего сына, он хотя бы не позволит потерять жену. Не сейчас. Не так.
Он не знал, сколько это займёт времени. Не знал, согласится ли она. Но выбора не было.
Он должен был попытаться.