Глава 45
Когда Лилу согнулась пополам, в груди у Итана не вспыхнула паника.
Там замолчало всё. Словно кто-то выключил звук в мире, и осталась глухая, ватная тишина. Он видел, как её пальцы впиваются в обои, как костяшки белеют от напряжения, как плечи дрожат, и не чувствовал страха. Только абсолютную, ледяную пустоту. Это была не точка. Это была пропасть. И они уже падали в неё.
Он оказался рядом, даже не помня, как сдвинулся с места. Колени ударились о пол, но боли не было, только острая, почти животная потребность быть ниже неё, поддержать. Руки зависли в воздухе. Он боялся прикоснуться, будто от его касания она могла рассыпаться.
— Лилу! — вырвалось у него. Голос прозвучал глухо, не его. — Что с тобой?!
Лилу подняла на него взгляд. Мутный, расфокусированный, словно она смотрела сквозь него, на что-то страшное, уже происходящее внутри.
— Мне… не хорошо…
Итан увидел.
Тёмное, влажное пятно, расползающееся по светло-серой ткани её домашних брюк. Не капля. Не след. Кровь. Пятно росло.
Мысли не пронеслись. Мысли закончились. Остался холодный, автоматический расчёт, как перед выходом на задание. Скорая от двенадцати минут. С учётом пробок больше. Дорога до госпиталя на своей машине, нарушая всё — семь.
Это не был выбор. Это был единственный шанс.
Он подхватил её на руки. Она была не просто лёгкой, бестелесной, будто вес имела только эта тянущая вниз тяжесть внизу живота. Голова бессильно упала ему на плечо. Дыхание стало частым, поверхностным, со свистом, как будто воздуха не хватало даже на вдох. Её пальцы холодели.
На секунду он поймал себя на мысли: нет времени ждать скорую. Быстрее самому отвезти Лилу в больницу. И от этой мысли стало ещё страшнее, потому что она была слишком ясной и слишком правильной.
Фары резали ночь, но мир за лобовым стеклом был плоским и чужим. Каждый поворот отзывался в груди тупым, вязким ударом вины. Он вёз её и чувствовал, как за ними волочится всё их разбитое «до». И боялся, что в больнице их ждёт не будущее, а приговор.
Госпиталь ударил светом и запахами: антисептик, хлорка, металл. Всё было слишком быстрым, слишком отточенным. Лилу забрали у него из рук, и он остался стоять на липком линолеуме приёмного отделения. Колени дрожали. На рубашке, там, где она лежала, осталось тёмное влажное пятно.
— Кто-нибудь! Скорее помогите! — вырвалось у него уже на входе, ещё до того, как её увезли.
— Сколько недель беременности? — спросил кто-то из персонала на ходу, не поднимая головы от каталки и пакетов с системами.
— Тридцать две, — ответил Итан слишком быстро. — Ей вдруг стало плохо и началось кровотечение.
— Везём в первую смотровую, быстро!
— С ней всё будет в порядке?! — голос Итана сорвался, стал резким, сиплым.
— Сэр, пожалуйста, успокойтесь, — ответили ему, уже увозя Лилу. — Врачи её осмотрят и сообщат вам результат.
Ему сказали ждать. Он остался в коридоре, один среди чужих шагов и ламп, которые жгли глаза. Ожидание не было адом. Оно было вакуумом. Он сидел на жёстком пластиковом стуле, и каждая секунда звенела пустотой. Руки сами сжимались и разжимались. Сердце билось громко, неровно, будто вот-вот собьётся.
Когда его позвали, ноги стали ватными.
В палате было прохладно. Лилу лежала под тонким больничным одеялом. Неподвижная, восково-бледная. Под глазами синяки. К носу тянулся тонкий кислородный катетер. Итан подошёл ближе, не решаясь дышать.
— Милая, пожалуйста, приди в себя. Не пугай меня так, прошу… — сказал он, наклоняясь к её лицу.
У двери появилась врач — женщина с усталыми, но очень внимательными глазами. Итан повернулся к ней так резко, будто боялся услышать ответ.
— Что с ней?
— У миссис Блэк предлежание плаценты, которое не требует отлагательств в оперативном вмешательстве, — сказала врач ровно, без лишних слов.
Итан моргнул, пытаясь удержать смысл.
— Что это значит?
Врач не смягчала, но и не давила, просто говорила фактами:
— Вторая беременность у миссис Блэк протекала тяжелее, думаю, вы это замечали. Была большая вероятность к предлежанию. Скажите, испытывала ли мисс Блэк в последнее время сильный стресс?
Он не стал делать вид, что думает.
— Да… были переживания.
Врач кивнула.
— Сильный стресс спровоцировал осложнения, поэтому нам нужно ваше согласие на кесарево сечение, чтобы спасти ребёнка и миссис Блэк.
Итан посмотрел на Лилу, на её бескровные губы, на живот под одеялом. Он чувствовал, как в горле стоит ком, который невозможно проглотить.
— Только это может помочь?
— В данном случае, да. Других вариантов нет.
Его голос прозвучал глухо, почти беззвучно:
— Хорошо… делайте всё, что нужно, чтобы спасти их.
—
В тени тех тяжёлых дней, когда беспокойство въелось в стены и стало привкусом утреннего кофе, они решились на невозможное. Анабель, Калеб, Сириус и Эми. Попытаться вернуть в дом не радость — это было бы кощунством, а хотя бы намёк на жизнь. Движение. Приглушённый шум, который смог бы перебить эту оглушающую, давящую тишину.
Они понимали риск. Каждая улыбка могла резать, как нож. Каждый смех звучать предательством. Но день рождения Эроса нельзя было просто вычеркнуть. Как и день, когда Лилу, всё ещё хрупкую и прозрачную, привезли из больницы. Эти даты стали якорями, удерживающими семью у самого края пропасти.
Комната была подготовлена слишком тщательно, с натужной, почти болезненной аккуратностью. Воздушные шары, привязанные к стульям, казались надутыми до предела, будто им самим было тяжело держать форму. Торт на столе выглядел слишком ярким пятном в блёклом, выцветшем мире. Всё было правильно и от этого становилось невыносимо.
Имя Аластора висело в воздухе, не произнесённое никем. Оно не звучало — оно давило.
Дверь открылась.
— Сюрприз!
— С возвращением домой!
Голоса сорвались в тишине прихожей слишком резко, слишком громко, словно сами испугались собственного звучания.
Итан замер на пороге. На его лице на миг мелькнуло что-то живое, слабая, почти испуганная надежда, что, возможно, этот простой, детский ритуал способен что-то залатать. Хоть на минуту.
— Мы дома, — сказал он тихо.
Это была не радость и не облегчение. Просто констатация факта.
Эрос, сонный и тяжёлый от усталости, прижался к его плечу. Маленькие пальцы вцепились в ткань рубашки. Лилу стояла рядом, но выглядела так, будто вернулось только её тело, всё остальное осталось где-то между больничными стенами и бессонными ночами. Бледная, потерянная фигура в слишком ярком пространстве.
— Пойдём? — Итан попытался сделать голос мягче, даже натянул подобие улыбки.
Взгляд Лилу — пустой, выжженный, до предела уставший, превратил эту попытку в ничто.
Анабель, собрав остатки решимости, шагнула вперёд, разрывая тяжёлую паузу:
— Мы решили приготовить для вас сюрприз, чтобы отметить день рождения Эроса и твоё возвращение, Лилу.
Лилу не ответила сразу. Медленно провела взглядом по комнате, по шарам, торту, напряжённым лицам. Ни за что не зацепилась.
— Я устала. Пойду спать.
Слова упали глухо, без интонации, будто их просто уронили. Воздух вытянулся, стал колючим. Никто не двинулся. Никто не нашёлся, что сказать. Лилу развернулась и пошла прочь. Её шаги были медленными, тяжёлыми, словно каждый требовал отдельного усилия.
Калеб смотрел ей вслед, не скрывая тревоги: глубокой, взрослой, почти отеческой. Мысль оформилась сама собой, холодная и ясная:
«Видимо, всё ещё хуже, чем я боялся…»
Итан остался стоять посреди комнаты. Один. С сыном на руках. Он не смотрел на гостей, только на макушку Эроса, на его мягкие, детские волосы.
— Не волнуйся, малыш, — тихо, почти на ухо, сказал он, прижимая сына крепче. — Мама просто устала и ещё не окрепла после больницы. Но к нам пришли твои тёти и дяди, и дедушка тут, так что нам будет весело.
Голос был ровным, спокойным, выверенным до автоматизма. Он не дрогнул ни разу. Это была не ложь. Заклинание, которое должно было удержать реальность от окончательного распада.
Лилу услышала. Она остановилась в тени коридора, не оборачиваясь. Всего на секунду. Этого хватило, чтобы знакомая, тупая боль снова поднялась к самому горлу.
«Прости… Я не могу. Просто не могу сейчас.»
Итан остался у двери, приглушённому оживлению, которое за его спиной пытались наладить. Он наклонился, коснулся лбом лба сына, закрыл глаза, вдыхая его детский, чистый запах.
— Я люблю тебя, малыш. И мама любит.
Он говорил это не для утешения. Он вбивал эти слова в себя, как гвозди. Чтобы не забыть. Чтобы помнить, ради чего он всё ещё стоит на ногах, пока мир вокруг продолжает медленно рассыпаться.